Ординарец Штернберга подошёл к алтарю и бухнул на него огромный чёрный чемодан, тот самый, что почти постоянно таскал с собой прикованным толстой цепочкой к браслету на запястье. Затем подошёл сам Штернберг, отпер чемодан и заодно освободил от металлического браслета своего оруженосца. Вдвоём они принялись доставать из чемодана тонкие раздвижные трубки и устанавливать их в углубления в мощении возле металлических конструкций. Некоторые трубки были совсем короткими, другие, раздвижные, – до полутора метров в высоту.
Чего это они делают, удивился Хайнц. Наверное, это ключ, догадался Эрвин. Они будут ориентироваться по положению теней от этих штуковин. Камни-то здесь, гляди, стоят так, что в любой день года утреннее солнце освещает площадь. Ну и где же тут обещанная машина времени, сердито полюбопытствовал только что подошедший Радемахер. Похоже, вот это она и есть, они её настраивают, решил Фриц Дикфельд. Да ну, как-то глупо она выглядит, не поверил Радемахер. И к тому же слишком уж просто. А тебе чего надо, шестерёнки, рычаги и кнопочки, съехидничал Харальд Райф. Наверное, это будет настоящее колдовство, размечтался Пфайфер, во будет потом о чём порассказать… Да ну тебя, с твоим колдовством, рассердился на него Вилли Фрай, это же храм, храм Времени.
Никто из них не произнёс ни единого слова. Они изумлённо разглядывали друг друга, поражаясь невероятной реальности мгновенного безмолвного общения, когда всякая мысль становится одновременно и звуком, и эмоцией, и яркой картиной. Это оказалось восхитительно – но вместе с тем это было невероятно страшно. Потому что ничего больше нельзя было утаить.
От алтаря к ним направился Штернберг. Уже совсем светлое, залитое зарёй небо бросало розоватые отблески на его нелепые очки, на выбивавшуюся из-под фуражки длинную чёлку, на позолоченное навершие трости, которую он держал перед собой обеими руками, словно некий символ власти, жреческий жезл. Он странно, бессмысленно улыбался, и эта его улыбка больше походила на судорогу, изломавшую и без того исковерканное косоглазием лицо. Его правый глаз золотисто посверкивал предвкушением и ликованием, а в левом была мертвенная отрешённость ледяной пустыни. Казалось, он ничего уже не видел перед собой. Сосредоточенность его воли оглушала и ослепляла. Невольно Хайнц низко склонил голову – не заметив, что все его товарищи одновременно сделали то же самое.
Приказ, который они получили, был беззвучным, мгновенным и кристально-чётким, лишённым всякой словесной шелухи. Они сразу поняли, что и как им надлежит делать и что именно от них требуется. От них требовалось только одно: сила воли.
Они, все семеро, встали широким полукругом за алтарём, лицом к реке и к громаде скалы. Хайнц оказался с краю. Со своего места он хорошо мог видеть, как Штернберг, отдав трость, оружие, перчатки и фуражку быстро появившемуся и так же быстро исчезнувшему Францу, остановился у алтаря, постоял, заложив руки за спину, затем стащил очки и принялся тщательно протирать их скомканным белым платком. Пальцы у него дрожали.
Свет восходящего солнца уже окунул в расплавленное золото кромку скалы, охватывающей с запада низину с рекой и капищем. Между камней таяли остатки тумана. Древняя тишина развернулась подобно свитку с выцветшими письменами. Хайнц слышал лишь поскрипывание смёрзшейся травы под ногами солдат из оцепления. Полоса света на скале медленно-медленно ширилась и опускалась ниже. Штернберг стоял перед каменным возвышением, опустив голову, теребя и сжимая в пальцах белый комок платка. Хайнц вдруг со смущением заметил, что высоченный офицер дрожит как ребёнок. Хайнц чувствовал, как к отчаянной решимости командира всё больше примешивается неуправляемый страх. И испугался: в этом новом, насквозь прозрачном мире, мире мыслей, к нему внезапно пришло понимание, что командир не всё рассказал им про их общую миссию. Командир ни словом не упомянул о том, что кто-то из них может не уйти отсюда живым.
Первые лучи солнца коснулись самых высоких камней святилища. Штернберг перестал терзать платок, засунул скомканную тряпицу в карман, поправил на носу очки, принялся немилосердно в кровь обкусывать губы, затем сжал их в прямую черту. Солнце добралось до металлических пластин, и те разом вспыхнули нестерпимо-ярким блеском, выбивая слёзы из глаз. Внезапно свет залил всю площадь, живым, кровеносным, розово-золотым сиянием, уравнивая древность камней с новизной металлических зеркал и торжественной громадой скалы за рекой. Штернберг резко выпрямился, а потом как-то сгорбился и очень будничной походкой пошёл по кругу мимо металлических экранов, что-то подкручивая здесь, что-то пододвигая и поправляя там, выравнивая по положению тонких теней от железных стержней. После этого он ещё раз быстро прошёл по кругу, собрал все стержни и сложил сбоку от алтаря. Немного помедлив, поднялся прямо на алтарь и повернулся лицом к скале, простиравшейся в обе стороны ровной золотой стеной. Опустился на колени и низко, смиренно поклонился.
