– А кто вам, собственно, давал разрешение думать? Думать будете тогда, когда вам прикажут. В частности, если я недосчитаюсь кого-нибудь из выбранных мной заключённых, то, пожалуй, позволю вам немного подумать над оправданием, прежде чем отправлю вас на подмогу бойцам Восточного фронта.
Лагерфюрер запнулся на ровном месте и больше не смел раскрыть рта.
К семи часам ещё не завершилась перекличка – узников здесь поднимали в четыре часа утра, а изнурительные «аппелли» продолжались по три часа и более – и плац рябил однообразными одеяниями заключённых. Поперёк грязно-синих арестантских полосок в режущем свете прожекторов стремительно летел снег. Никогда Штернбергу не доводилось видеть такого количества узников сразу. На площади стояла совершенно особая тишина, грандиозное безмолвие тысяч живых, дышащих, утомлённых людей, и в заснеженном воздухе глохли жестяные выкрики надзирателей. Штернберг чувствовал, как на губах тает снег и остаётся пепел. Он слизнул едкую горечь чьих-то жизней и поглядел вверх, на красное сияние трубы крематория в низком небе, опускающемся на землю снегом и прахом.
Построение узников, получивших статус ценных для государства людей, проходило в стенах барака, позже, чем общие «аппелли», и Штернберг как раз успел к его началу, чтобы лично провести перекличку в соответствии с собственным списком. Люди, выстроившиеся вдоль сумрачного коридора, взрослые и дети, сразу узнали этого приезжего эсэсовца – и множество пар глаз теперь напряжённо следили за каждым его движением. Штернберг с непонятным ему самому облегчением переводил дух всякий раз, когда кто-нибудь откликался на называемое имя – будто, записав однажды имена этих людей своей рукой, он был в ответе за их судьбу. И со странно-острой досадой обнаружил, что недостаёт шестерых, причём остальные старались о них не думать. На его суровый вопрос блокфюрер что-то промямлил, а в мыслях стоявшего рядом лагерфюрера царил полный сумбур.
– Итак, пропали шесть человек, – ядовито произнёс Штернберг, – и что же, выходит, никто не знает, где они? Я ко всем обращаюсь, – добавил он, посмотрев на заключённых.
– Им сделали укол, – сказала крайняя в ряду чернявая девочка.
Штернберг подошёл и вдруг узнал её, это была та маленькая еврейка, которая месяц назад чуть не умерла у него на руках.
– Какой ещё укол? – спросил он.
– Пришёл доктор и сделал им укол. Такие уколы делают тем, про кого думают, что они слишком больные.
Штернберг медленно повернулся к лагерфюреру.
Главный надзиратель посерел.
– Позвольте, штурмбаннфюрер, это самая обычная процедура, – пробормотал он. – Укольчик фенольчику для недееспособных, у нас это повсеместно практикуется…
– Да? Прекрасно, – осклабился Штернберг. Белоснежные его зубы прямо-таки сочились прозрачным ядом. – Предлагаю вам, партайгеноссе, прогуляться сейчас к медблоку, мнится мне, вам тоже не повредит хорошая порция фенольчику, потому что мыслительный аппарат у вас, по всему видать, давно уже недееспособен… Вам приказано было не трогать людей из этого барака?! – заорал он на лагерфюрера.
– Так точно, – ответил тот, страдальчески заламывая брови и про себя истово молясь, чтобы второй визит проклятущего чиновника уж точно оказался последним.
– Тогда почему я не вижу тут аж шестерых человек, каждый волос которых для рейха ценнее, чем ваши гнилые потроха и вся ваша подчинённая пьянь вместе взятая?
– Не могу знать, таков распорядок, – ныл лагерфюрер.
– Как зовут врача, ответственного за ликвидацию недостающих?
– Доктор Хуберт…
– Восточный фронт, штрафбат, – вынес приговор Штернберг. – Я лично об этом позабочусь. А вы – бегом марш за комендантом, и поживее, если не желаете составить вашему эскулапу компанию.
Зурен явился, готовый ко всему, в том числе к необходимости выделить крупную взятку из своих личных, любовно наворованных запасов, состоявших из драгоценностей и золотых коронок заключённых.
Штернберг обошёл его по кругу отвратительно-неспешной расхлябанной походкой, остановился напротив, склонив лохматую голову в криво надетой фуражке, и его ломаный взгляд исподлобья не сулил коменданту никакой радости в обозримом будущем.
– Дружище, ваши работники хлыста крупно отличились. Но, увы, далеко не в лучшую сторону. Они, только представьте, успели уморить шестерых из моего списка – списка, утверждённого лично рейхсфюрером… – с нежнейшей угрозой произнёс Штернберг, покачивая листком с фамилиями перед носом виновато моргавшего Зурена. – Вам придётся серьёзно подумать над тем, как возместить мне этот колоссальный ущерб.
– Я готов заплатить, – с готовностью улыбнулся Зурен. – Назовите вашу цену.
– Только давайте не будем о деньгах. Если я назову ту сумму, что отчислит мне государство за каждого выращенного из этих полосатиков специалиста… а ведь я вашей милостью потерял шестерых на редкость перспективных кандидатов… Не хочется вас огорчать. Я не ставлю перед собой задачу разорить вас до нитки.
Комендант с усилием сглотнул.
