– Не шестерых, штурмбаннфюрер. Пятерых. Та девчонка, за которой требуется особый надзор – она находится в отдельной камере, её не выводят на переклички. В соответствии с вашим указанием все контакты персонала с ней сведены к минимуму.
– Ладно, допустим. Пятеро – это всё равно очень много. Рейхсфюрер будет весьма огорчён. Он курирует мой проект и крайне заинтересован в максимальных результатах…
Ясный и доброжелательный взгляд честнейших глаз Зурена омрачился тенью тяжкого беспокойства.
– Это ведь всего лишь заключённые… – вкрадчиво начал он.
– Ценное сырьё, – резко оборвал его Штернберг.
– У меня их тут тысячи. Вы можете набрать других, кого угодно и сколько угодно. Я всё улажу.
– Сколько угодно?.. – задумчиво переспросил Штернберг.
– Да, именно так, – радостно-поспешно подхватил Зурен.
Штернберг тщательно изобразил на лице брюзгливую гримасу пренебрежения напополам с сомнением.
– Едва ли даже пять десятков заменят тех пятерых…
Комендант смотрел на него с надеждой.
– Разве что…
Зурен, весь внимание, просительно захлопал белёсыми ресницами.
– Набрать, что ли, у вас в придачу обслугу для моей школы… да побольше материала для экспериментов…
– О да, разумеется! – расцвёл комендант. – Столько, сколько пожелаете. Я окажу всяческое содействие.
Штернберг в притворном раздумье потёр подбородок.
– Но прежде я должен заглянуть в вашу канцелярию. Мне нравится, когда на обслуживающий персонал приятно поглядеть, а там у вас на карточках я видел весьма симпатичные мордашки.
– О, конечно, – понимающе улыбнулся Зурен. – Картотека полностью в вашем распоряжении.
– Что ж… Тогда по рукам.
И Штернберг несколько излишне крепко пожал подобострастно подставленную мягкую кисть коменданта, жалея, что не может доставить себе наслаждение в нескольких местах сломать эту младенчески-пухлую молочно-розовую конечность.
Два последующих дня, проведённые в канцелярии, оказались гораздо более изводящими, чем Штернберг мог вообразить. Чем ему руководствоваться при выборе? Как решить, кто из этих пятнадцати с лишним тысяч достоин жить – и кем можно пренебречь? Кто из них лучше? И чем лучше? Кому отдать предпочтение – девочке-подростку или женщине с двумя детьми? врачу или студентке? известной художнице или обыкновеннейшей портнихе – но зато с таким отчаянием во все глаза глядевшей на него с грубо наклеенной на учётную карточку фотографии? Взошедшая за низким голым окном зеленоватая разбухшая луна застала окончание первого из этих актов самоистязания. Слепо воззрилась она с чёрного неба на невероятный хаос, царивший в канцелярии, где все столы были завалены папками с личными делами заключённых, на стульях крест-накрест громоздились лакированные ящики картотеки, и Штернберг сидел посреди этого разгрома с очередным ящиком на коленях и уже без лишних затей наугад запускал пальцы в дебри карточек.
– Пиши: Страсоцки, Мария, порядковый номер семьдесят шесть пятьсот шестьдесят четыре…
В углу под лампой Франц стучал по клавишам раздолбанной пишущей машинки.
– Шеф, разрешите заметить, это уже сто сорок пятый заключённый, не считая тех других, из первоначального списка. У нас не хватит машин.
– Хватит, не беспокойся, я с этим разберусь.
– Да куда вы потом денете такую ораву?
– Не твоя забота. Пиши: Страсоцки, Хенрике, порядковый номер семьдесят шесть пятьсот шестьдесят пять…
– Мне кажется, лучше обойтись без детей. А то всё это уж слишком подозрительно выглядит.
– Разумеется. Я же извращенец. Я обожаю трахать маленьких девочек в присутствии их матерей. Я достойный последователь оберштурмфюрера Ланге. Невольницы у меня долго не живут, посему мне их требуется много. Завтра расскажешь по секрету всем шарфюрерам в округе, – голос склонившегося над бумагами Штернберга вился и звенел, точно колючая проволока.
– Шеф, ну что вы вот так сразу, я просто предупредил, – огорчился Франц.
– Я не нуждаюсь в твоих предупреждениях. Пиши: Клавье, Жермен, номер десять ноль пять тридцать два…
– Штандартенфюрер Эзау будет очень недоволен тем, что вы делаете.
– Ему плевать, поверь. Пиши: Ионеску, Маргарита, порядковый номер десять девяносто два двенадцать…
– Зато оберштурмбаннфюреру[26] Мёльдерсу очень даже не плевать.
– Заткнись и пиши: Стенич, Наталия, номер…
– Виноват, шеф, но я больше ничего не буду печатать, и вам не дам, это же просто-напросто…
– Моя личная блажь, Франц, которая никого не касается. А если ты будешь мне мешать, я переведу тебя на службу в охрану этого санатория, всё понял?
Назавтра, поздним вечером, изнемогший от необходимости выбора, такого преступного перед покорным молчанием тысяч оставленных без внимания карточек, Штернберг отправился взглянуть на заключённую № 110877, содержавшуюся в камере-одиночке спецблока, – отчасти потому, что ему нужно было как-то отвлечься от сплошь забивших сознание имён целой толпы людей, и отчасти из-за того, что ему действительно было интересно, как там прозябает это маленькое чудовище, на счёт которого у него появились кое-какие дельные планы.
