Надзиратель, прежде чем отпереть дверь, осторожно заглянул в окошечко, затем дал посмотреть Штернбергу. Ярчайший свет лупил по крашенным охристой масляной краской стенам и по вмурованной в стену койке, к которой толстой цепью было приковано лежащее на ней существо.
– Можно подумать, у вас там не девчонка, а взбесившийся бык, – неестественно усмехнулся Штернберг.
– Да по мне, уж лучше с бешеным быком иметь дело, – проворчал надзиратель. – Эта сучка уже пришила тут одного олуха. Вытаращилась на него эдак злобно – и всё. Никогда я раньше такого не видал. Сущий дьявол. И ещё царапается, как кошка. Давно б её в расход пустил, кабы не особый приказ герра коменданта. Вы поосторожней с ней, штурмбаннфюрер.
– Я знаю, что делаю. Открывайте живее.
Узница не пошевелилась, когда Штернберг вошёл в камеру. Заключённая лежала на спине, лицом к стене. Руки скованы, голову покрывает чёрная короста свежих ран.
– Какая свинья её била?
– Она сама, – глупо соврал надзиратель.
– Давайте-ка я вам пару пальцев отстрелю. А потом скажу, что вы их сами отгрызли.
Надзиратель попятился.
Штернберг подошёл к койке. Он по-прежнему не слышал мыслей узницы – и едва различал её ауру, сильно истончившуюся и поблёкшую по сравнению с тем, что ему довелось видеть месяц назад. Последнее его обеспокоило.
– Шарфюрер, её тут вообще кормят?
– Так точно, кормят. Насильно. Сама она не ест. Но сначала её приходится это… чуточку успокаивать. Для безопасности. Газом…
– Кретины.
Штернберг склонился над заключённой. Какое оно всё-таки маленькое, это злосчастное создание. И почти уже неживое. Хотя почему «оно»? Она. Девушка. Грязная полосатая роба слегка топорщилась, обозначив небольшие острые грудки. Штернберг не мог различить, вздымаются ли они дыханием – или всё-таки уже нет.
– Дана, – позвал он. – Дана, вы меня слышите?
Протянул руку, проверить пульс на шее узницы. И вот тогда заключённая бросилась вперёд с быстротой атакующей кобры и пребольно укусила его за руку. Штернберг отшатнулся, с изумлением и досадой осмотрел сочащиеся алым следы зубов на ребре ладони.
– Врежьте ей как следует, – посоветовал из-за двери надзиратель. – Или, разрешите, я врежу.
Заключённая сверлила офицера бешеным взглядом, едва ли не скалясь от ярости. В прошлый раз он не обратил внимания – а глаза-то у девчонки были совершенно кошачьи, люто-зелёные с косым разрезом, и в них светилась дикая звериная ненависть.
– Значит, вот вы как, – с холодным спокойствием произнёс Штернберг, вытирая руку платком. – Придётся с вами разговаривать по-иному. Вы ведь помните, кто я такой?
Заключённая не ответила.
– Вы помните, что я вам предлагал?
Молчание.
– Но теперь решать будете не вы, а я. Вам было предложено сотрудничество на приятной основе взаимного уважения. Вы пренебрегли этой возможностью. В таком случае я вынужден применить к вам более эффективные методы воздействия. Предупреждаю, вам они очень не понравятся.
Заметив, что высоченный эсэсовец зло скривил широкий рот и вновь шагнул к койке, заключённая подобрала ноги и прикрыла руками голову, приготовившись принять град сильнейших ударов. Но у Штернберга были совершенно иные намерения. Не церемонясь, он, словно пружину, разогнул сжавшееся в комок узкое девичье тело, притиснул узницу спиной к матрасу, одной рукой закрыл ей рот, заодно локтем прижав её заведённые за голову скованные руки, коленом придавил её отчаянно брыкающиеся грязные ноги – заключённая сдавленно заверещала, видать, усмотрев в его действиях самое мерзкое из вероятного – и достал из ножен кинжал. Выглядывавший из-за двери надзиратель восторженными глазами наблюдал за этой весьма похабного вида сценой. Пронзительно блестевшим в резком свете лезвием Штернберг вспорол ворот робы – девица извивалась и мычала, – расправил грубую ткань, оголяя грудину, коснулся кончиком ножа бледной кожи.
– У вас очень сильная и очень плохая руна, «Хагалаз». Вряд ли вам это о чём-либо говорит, но я поясню. Вам на роду написано разрушать – себя и всё вокруг. Но это положение можно немного поправить. И вы будете меня слушаться. Хотите вы этого или нет.
С этими словами Штернберг начертал остриём кинжала на груди узницы, пониже выемки между ключицами, рунический знак «Хагалаз» – прямую линию север-юг, размашисто перечёркнутую крест-накрест, – после чего поранил себе палец о лезвие и кровью вписал в «Хагалаз» руну «Альгиз», свою личную руну.
