Жена, тесть с тёщей – телевизор смотрят по-тихому в соседней комнате. Двухкомнатную коммуналку расселили накануне перестройки.
Тесть с тёщей и моей женой четверть века прожили в пятнадцати метрах квадратных. Не успели нарадоваться, а тут замужество, внучка. Опять теснота. Можно ли к ней привыкнуть? Плохое терпишь до поры, это к хорошему чему-то привыкаешь быстро. Но ничего, мы как-то притёрлись.
Дочь маленькая спит уже, телик за стенкой сделали совсем тихо, а я стучу. Двери закрыл на кухню. Хлоп – гвоздь, хлоп – ещё! Щёлк, щёлк. Воробьи чирикают перед сном за окошком – очень похоже.
Начало темнеть.
В темноте за окном дубовая аллея ведёт к усадьбе бывшего хозяина верёвочной фабрики. Красивый был дом, с колоннами. Там теперь детский дом. Мест уже не хватает. При живых родителях. И не рожать нельзя, и растить – не на что! А детей – хочется.
Здание осыпается, давно не было ремонта.
С другой стороны – центральный проспект, машины несутся круглосуточно, но звуки долетают глухо. ДК – колонны толстые.
Мелкая металлическая стружка пальцы ранит. Они чёрные, скользкие от смазки. Пальцы грязные, припухшие, скрюченные от постоянного прихвата-подхвата мелких гвоздей. Заусенцы стали появляться. Раньше не так быстро, а теперь постоянно, зло донимают.
Пустота и одиночество возникают, и пропадает ощущение времени. С одной стороны, торопишь его, а с другой – думаешь, как бы растянуть, чтобы больше наклепать. И тянешь эту гармошку слева направо.
Ссутулился, сижу на стуле, подушку подложил под задницу. В старом тёщином халате на голое тело. Синем, рабочем. Вышито на кармашке гладью – «Аня». Так тёщу зовут. Она тридцать два года отработала на нашем заводе-гиганте.
Захватанный халат, пальцы кое-где отпечатались. Запах масла, производства, хозяйственного мыла, вперемешку с духаном кислых щей, чего-то подгоревшего от плиты. Душно, вспотел. Открыть бы окно, да боюсь – простыну.
Кладовка в углу. Из-под двери тянет землёй, картошкой, лежалый лук пахнет сладковато, тошнотворно, как усталый грузчик. Там припасы, закатки – овощи, грибы, компоты в банках. Разносолы. Всю осень с тестем таскали, заготавливали, как два бурундука – в нору. Иначе не дотянуть до зарплаты, а надо ещё и отложить. Желательно больше.
Часы на стене. Стараюсь на них не смотреть, взгляд же так и тянет магнитом, глаза опустил, а сам прикидываю – сколько ещё до нормы, до минимума? Сдельщина! Можно сделать – сколько сможешь, но не хочется портить отношения с приёмщицей, и гонишь к задуманной норме. Да и премия будет от выработки. Тоже – не помешает нашей задумке с квартирой.
Часы в большом деревянном футляре, блестящую тарелку маятника туда-сюда гоняют. Стучат громче, чем я на станке. Тесть глуховат, доволен часами.
Плафон над головой – жёлтый, будто в него нассали, но шевелится пыль внутри полусферы, и как-то странно. Жёлтая пыль, словно в пустыне песок несётся над головой.
Слева кухонный комплект, шкафчики «под сосновую доску».
Попить водички, что ли? После огурцов ужасно хочется пить. И заодно отлить сбегать. Надо остановиться, встать, распрямиться, руки крепко, с содой постараться отмыть. Нет, пожалуй, ещё с десятка два-три наклепаю. Потерплю до последнего. Может быть, уже до конца «смены». Туалет сразу за дверью. Должен успеть «донести».
Один в большой кухне. В голове пустота, и кажется, что в ней отдаётся глухой стук пуансона о матрицу.
Факир – сижу на гвоздях, показываю сам себе фокус – за те же деньги.
Тошнота ненадолго отпустила. И снова есть захотелось. Всё время чего-то хочется. Как беременная женщина! Почему, когда не сижу за станком – ничего не хочется? А так – свербит всё время.
Тут же кресло-кровать раскладное, напротив. Инструмент тестя сложен – он подрабатывает, починяет всё подряд, в частном порядке, тоже копейку складывает. Умелец! Мне до него далеко. Сорок пять лет на заводе нашем отпахал в механическом цехе!
Столик в углу, стопка бумаг – жена в пятницу делает отчёт, помогает главбуху с балансом. Раз в квартал премию ей дают за это. Одно к одному, копеечка набегает. Стараемся – все! Дружно – не грузно, как говорится. Мои родители тоже подрабатывают – отец в охране, мама – при санчасти. Обещали помочь – «боевые пенсионеры».
Я у них один. Старший брат умер маленьким. Поранился ржавой железякой и скрыл от них. Столбняк, заражение. А я – поскрёбыш, последний. Тёща говорит, что такие, как я, два века живут. За себя и за братика.
Родители мои любят внучку, и жену мою, и её родителей. Робко так, неназойливо и трепетно. Поэтому я не решаюсь их расспрашивать подробнее о смерти брата.
И Любушка моя, Любаша, Любонька – тоже одна у родителей. Какие уж тут дети, если теснота, как в чулане…
Так хочется вытянуться. Руки слегка трясутся. Поднять бы их над головой и лежать, лежать. Спину распрямить, пальцы, всего себя превратить в струну.
