– Возможно, ты прав, – согласился Лотайра. – Например, то, что я пытался заменить Маю его родного брата, рассчитывая, что он забудет Эваллё и будет видеть только меня. Я крепче Эваллё во много раз, я лучше его смог бы позаботиться о Маю. А Маю оказался так доверчив… он так любил своего брата, что не видел ничего вокруг, он ослеп в один миг, стоило мне появиться перед ним в таком обличие – и всё: для него перестал существовать внешний мир. Его не волновала и разница между мной и Эваллё, он хотел верить только в то, что видел собственными глазами… не подозревая о подлоге. Он угодил в ловушку к своим призрачным феям, – пораздумав, добавил: – Я не собираюсь упрекать тебя в равнодушии к собственным детям и попирать чувство твоего достоинства… ты мне несколько симпатичен, как впрочем, и твоя возлюбленная молодая жена. Можно сказать, что я твой самый большой и преданный поклонник. Ты думаешь, я пытаюсь ввести тебя в заблуждение?
– Нет, ты просто треплешь языком, – без какой-либо интонации пробормотал Сатин.
– Вот именно, я только хотел побеседовать с тобой. Скажи мне, где я допустил прокол? – опустил лицо, темно-русые волосы скрыли глаза. – Теперь мне не жаль, если ты захочешь избавиться от меня… я доверяю твоим решениям, и если ты вдруг решишь, что я не нужен… – Лотайра поднял на него блестящий взгляд, во влажных глазах отражался свет: – Я не буду сожалеть о твоем решении, каким бы оно ни было. Это будет самым сладким сном о тебе. Только скажи.
Сатин обошел стул и склонился над головой Лотайры, приник губами к мягким волосам, прижался щекой.
– Сказать… Что ты хочешь от меня услышать? – жестокая правда привела его в чувство, а этот разговор немного взбодрил.
– Вероятно, когда мы встретимся в следующий раз… когда ты придешь ко мне требовать отдать тебе дочь, я закажу своему повару приготовить из тебя жаркое. От тебя аппетитно пахнет, жаль только ты не разделяешь моих вкусовых пристрастий, а то я пригласил бы тебя составить мне компанию за столом.
– До того, как ты меня съешь или уже после? – Сатин, не разгибая спины, резко отпустил острый подбородок. – А вдруг я соглашусь? – выпрямился у самозванца за спиной. – Ведь это только декорации… никто не знает, какой ты на самом деле, под всем этим гримом… париками… красивыми хрупкими масками, – он смотрел на затылок Лотайры и узкие плечи.
– А ты, стало быть, хочешь узнать? – не подавая виду, что чужие слова его хоть как-то колышут, склонил голову самозванец.
– Со мной у тебя не получится играть.
Лотайра глянул себе через плечо, но так и не смог задеть его своим взглядом. Холовора взялся за стул, намереваясь развернуть его к себе передом. Ножки надрывно скрипнули и заскрежетали по полу.
– Я лишь хотел вернуть себе ученика, чтобы подарить ему утро и день… показать ему чистое царствие света… я строил все эти декорации только для него, все четыре года он был по истине любим мной. Я показал бы ему то, каким прекрасным может быть мир, возвел бы для него целую империю света… – Лотайра раздраженно потряс головой.
– Какие у Маю могут быть дела с тобой? Ты давно на всех наплевал, – бросил из дальнего угла Сатин, в сердце снова открылась зияющая рана.
– Именно поэтому я пошел на риск, потому что как раз было не наплевать, как ты утверждаешь.
– И, тем не менее, – Сатин очень устал от этого разговора, ему надо было срочно увидеть сына, – Маю знал, что у них с братом нет будущего.
– У всех есть будущее, – заспорил Лотайра. – Даже у тебя и у меня, случись мне влюбиться в тебя.
– Я говорю о том будущем, которое рисовал Маю в своем воображении, – остановился на пороге, ведущем на заросшую высокой травой пустошь и в темно-зеленый лес, к эфемерно-голубым горам. Двери были распахнуты, и в помещение залетал ароматный гавайский ветер, принося природную свежесть. Сатин не боялся оставлять Лотайру одного. Кому они нужны в этом тихом безлюдном месте? Ну, разве что птицам.
– У Маю весьма посредственное воображение, – возразил Лотайра.
– И, безусловно, обладая таким посредственным воображением, он не мог нарисовать в своей голове того, что его замечательный во всех смыслах брат на самом деле никакой ему не брат.
– Ты бредишь.
Сатин влепил ему пощечину.
– Солдат учат преодолевать эмоциональный барьер. Не думай, что я буду цацкаться с тобой только потому, что ты мужчина, обряженный моим сыном! – с неожиданно проснувшейся злостью прошипел Сатин.
– Эваллё не твой сын?
Он был уверен, что на его лице отражается мука, и отвернулся. Направился к выходу.
– Как раз в этом я не сомневаюсь! – прохрипел Сатин, бросив на Лотайру наверняка потемневший от ярости взгляд. – Он мой ребенок… – как мучительно было слышать это имя. – Маю не мог знать, что его брат… не тот, кем он привык его видеть.
– И что это значит? – Лотайра передернулся от его несговорчивости. – Он что оборотень?! Ответь!
