Есть такие цветы, которые, однажды распустившись, никогда не завянут. Это очень грустные цветы.
Это тело могло принадлежать его сыну. Он связывал с Эваллё столько своих надежд, однако, упустил из виду, насколько тот может оказаться слаб. Всматриваясь в драгоценное лицо, он вспомнил, как мечтал увидеть расцвет Эваллё, всё будущее парня раскрывалось перед ним как на ладони, жаль только, будущего давно нет и в руках лишь осколок покореженной судьбы. Он пытался разглядеть в чертах этого незнакомого человека черты своего старшего сына, хотя бы крошечный намек…
– Маю! – Сатин метнулся к мальчику. У ребенка совсем не осталось сил: пока они доехали до заброшенного склада в половине пути от города, его несколько раз вырвало. – Маю, Маю, держись, – подхватил до того, как мальчик повалился бы на пол.
– Эваллё нет… его нет, – Маю стоял на ногах только с его помощью. – Всё было притворством… я… Сатин… я так и не смог убежать от него. Я думал, что если вернусь домой, то он меня не найдет… но я всё испортил, он убил нас всех… Прости меня, Сатин, – по щекам покатились слезы. – Всё из-за меня… дорогие мне люди страдают…
– Мне не важно, что ты сделал. Я люблю тебя таким, каков ты есть. Мне не имеет значение, – оглядывая высокие стены склада запчастей для самолетов, он прижимал к себе бледную тень человека.
– Ты меня обманываешь. Как ты можешь так говорить, когда всё, что случилось, произошло из-за меня одного. Я – виновник твоего кошмара, из-за моего побега… Эваллё… Мамы здесь тоже нет…
Он не хотел мучить Маю. Как он мог признаться мальчику, переживающему огромное потрясение, в том, что не уберег его мать?
– Ты прав, её здесь нет, но она вернется.
– Ты врешь неправдоподобно… когда ты нервничаешь, это заметно. Сатин… я вынуждаю тебя лгать? Но хуже все равно не будет, незачем дальше скрывать правду, – Маю отпустил его руку и сел на металлический стул. Он отказывался от воды, не захотел умывать зареванное лицо. Глаза еще час назад, светившиеся искренней любовью и обожанием, погасли. Стеклянный взгляд впился в одну точку.
– Маю, я никуда не уйду. Я буду здесь, – он бы не бросил мальчика наедине с горем.
– Обещаешь?
– Обещаю, – кивнул Сатин.
Лотайра медленно приходил в себя, накрепко привязанный к деревянному стулу. Сатин не стал заклеивать ему рот, не опасаясь, что парень вдруг раскричится, пытаясь позвать на помощь. Раз уж Лотайра затеял спектакль только ради Маю, то он не сбежит, пока не объяснит всего. Пока Маю находится где-то поблизости, он ни за что не оставит ученика. Если будет знать, что Сатин хочет отомстить за одного своего сына и позор другого, попытается сказать Маю о самом главном до того, как Сатин лишит его этой возможности. Но как же не хотелось убивать парня. Мучить? Он и так слишком настрадался, чтобы продолжать эту пытку на ком-то другом. Сатин приблизился к пленнику с мотком лейкопластыря в руке и ножницами. Проверив прочность веревок, обвязанных вокруг щиколоток и запястий, пододвинул таз с водой, который нашелся в туалете. Намочив край тряпки, достаточно чистой для такого затхлого помещения, вытер кровь с лица Лотайры. Нос был сломан, и чтобы парень не задохнулся, еще когда привязывал к стулу, Сатин наклонил его голову вперед, теперь спортивные штаны и футболка в некоторых местах были запачканы кровью. Стерев засохшую корку крови с треугольного подбородка, Сатин непроизвольно вздрогнул, стоило только поднять взгляд на опущенные веки. Лицо парня в точности повторяло лицо Эваллё, казалось, будто он омывает собственного бездыханного сына, с привязанными ногами к ножкам стула и заведенными за спинку руками. На ткани расплывались розоватые пятна. Отведя руку с полотенцем, осторожно присел на корточки.
Сжало тоской в груди.
Упершись локтем в колено, Сатин уткнулся лицом в прохладную ладонь. Он не мог смириться с уходом Эваллё. Сатин сипло вздохнул, глухо застонал. С полотенца на пол капала вода, затекала под рукав нелепой вызывающе-яркой рубашки. Всхлипнул, но слезы всё не шли, и глаза оставались сухими, неприятно сухими, зудящими, слез не было, словно солнце пустыни выжгло их все, ни оставив по его душу ни единой слезинки. Сжав кулак, прижался к нему горячим лбом.
Что его горе значит по сравнению с горем самого Эваллё? С горем одинокого мальчика, терпевшему его насмешки и упрёки. В голове сами собой возникали картины из прошлого, лихорадочно сменяя друг друга и высасывая из него саму душу, по крупице, болезненно. Теперь он точно не увидит, как Эваллё одевает своей избраннице на палец обручальное кольцо, не услышат, как они шумят с Маю, выясняя отношения. Да какие это отношения?.. Один стыд.
