– Думаю, ты уже сам знаешь ответ, – не поворачивая головы, прошептал Сатин. – Эваллё тоже умел искусно притворяться, не позволяя приближаться к себе достаточно близко, чтобы не допустить разоблачения. А я боялся, что обман раскроется, стоит только зародиться каким-либо намекам. Я хранил его тайну, как если бы эта была моя тайна, но теперь в этом нет никакой необходимости… Не хотел скандала, все эти журналисты, репортеры… они бы наводнили наш дом, требуя выдать им Эваллё, как живое доказательство того, что и природа способна иногда допускать ошибки. Я думал о себе и своей карьере… но я не знал, каково будет одинокому ребенку, который даже не знает, кто он есть на самом деле. Та осечка, о которой я говорил, прокол в твоем идеальном плане по уничтожению мирной жизни моей семьи, заключена в самом Эваллё. Такой поворот событий ты не мог нарочно выдумать, не так ли? – зло глянул на непривычно молчаливого Лотайру, придерживаясь рукой за косяк. – Думаешь, это так приятно знать, что твой ребенок отличается от всех?! Что он кто-то типа урода? Он не такой как все остальные дети, потому что он не человек… Кто бы смог полюбить такого… когда собственные родители хватаются в ужасе за голову! Бояться, что однажды правда раскроется, и за ним придут… неустанно наблюдать за ребенком и видеть, как он отличается от остальных! Следить, чтобы не произошло чего-то непоправимого! Это жестоко… Не знаешь, как он воспримет твои слова, как бы воспринял нормальный ребенок. Поэтому я пытался дать ему всё возможное, чтобы хоть как-то подсластить горькую пилюлю. Теперь ты понимаешь, что забрался туда, о чем ты и понятия не имел. За такую тайну можно поплатиться жизнью, но вот беда… это бессмысленное пожертвование в итоге ни к чему не приведет, ведь от этого ему не станет лучше. Ни один врач не стал бы молчать… Изменить внешность, да?.. Уехать из страны? Разве я мог рисковать собственным ребенком! Я убил бы врача, чтобы спасти Эваллё, я убил бы ни одного врача… но в тюрьму мне не хотелось, я думал о своей работе.
Слабое сердце, плохая иммунная система… Ты выиграл эти соревнования, чего бы никогда не сделал мой сын. Эваллё был слаб, он не занял бы первое место, я твердил ему отказаться от спорта для его же здоровья. Ты – хороший актер… подгадал момент, когда родителей не будет рядом, но твой занавес уже опустился, зал опустел, и все огни потушены, зрители давно разъехались по домам… И тайное становится явным. Ты – игрок и поставил на кон несколько человеческих жизней… До сих пор не понимаешь, что в итоге натворил? – он хотел побыть в одиночестве, оставшись один на один со своими мыслями, спокойно перетерпеть скорбь по сыну, но здесь еще был Маю, который нуждался в нем.
Мальчик сидел неподвижно, в той же самой позе, в которой Сатин его видел в последний раз.
– Я просил тебя не исчезать, – мальчик не шевельнулся, только моргнул и снова впал в оцепенение.
– Я и не исчез, – осторожно возразил Сатин, присаживаясь напротив Маю на пятки.
Мальчик прятал чувства под каменной маской безразличия.
– Ты ходил… к нему? – прошелестели побелевшие губы. – Мой учитель… – без какой-либо интонации произнес Маю, смотря прямо перед собой, – сказал, что вы уже встречались.
– Маю, ты не должен сидеть тут. Ты можешь двигаться? Это необходимо. Тебе необходимо двигаться, что-то делать…
– Зачем? – похоже, мальчика уже не интересовал предмет беседы, его не интересовал ответ на только что заданный вопрос. – Зачем двигаться? Зачем что-то делать? – Маю перевел на него непонимающий взгляд. – Всё, что я связывал в одно целое… этого не было, а была одна неправда… я – еще одна неправда. И ты потом тоже окажешься неправдой.
– Нет, Маю, так не годится. Тебе нужно выплакаться. Хочешь, выпусти ярость, закричи, заплачь, но не сиди так, – его взгляд метался по бесстрастному лицу мальчика. От Маю пахло табаком, Сатин притянул его голову к себе, мальчик не сопротивлялся.
– Он рассказал тебе о нас? – из груди прорезался всхлип.
– Нет, – Сатин погладил его немного оттопыренное ухо, еще по-детски гладкую щеку. – Но почему ты переживаешь?
Маю опустил подбородок ему на плечо.
– Если ты тоже будешь против меня, я не выдержу.
– А кто против тебя? – мягко спросил Сатин, гладя его жестковатые светлые волосы.
– Саёри говорит, что если ты – парень, то ты не должен показывать свое горе.
– Кто такой Саёри?
– Мой отчим, – мальчик отстранился и посмотрел ему в глаза.
Он пытался подавить дрожь в голосе:
– Видимо, он не знает, что парень не должен храбриться, если сердце обливается кровью, а душа кричит – это насилие над собственным организмом.
Сатин проглотил комок в горле.
– Также он не знает, что слезы способны исцелять, они способствуют быстрому заживлению раны. И уж тем более одна пролитая слеза не сделает из тебя девчонку.
– Вы бы с ним отлично поладили, – Маю изобразил улыбку. – Саёри сказал бы, что у тебя отвратный вкус… на рубашки в том числе, – хотел добавить что-то еще, губы дрогнули, а глаза расширились, но всё-таки промолчал.
