И вот, наконец, прибило к берегу, Фрэя рефлекторно вздрогнула, невольно прерывая навязчивое видение. Волна выбросила на твердую поверхность, не имеющей ничего общего с мягкой обволакивающей прохладой воды. Девушка врезалась в ворох листьев. Листья поднялись в воздух и накрыли с головой, они окатили шелестящим дождем, укрывая своим теплом.
Эваллё сидел за кухонным столом у них дома, в Хямеенлинне. Положив ногу на ногу и подпирая щеку запястьем. На него падал тусклый свет. На кухне больше никого не было, никого и ничего, только это пятно света, разгоняющее мрак по углам. Дома.
– Эваллё, ты здесь? – но вместо слов изо рта вырвался град пузырей. Поднялся вверх, к потолку. – Ты вернулся домой? – она разевала рот, ступая по загустевшему воздуху и разгребая руками плотную массу.
Или это был отец? Глаза что-то застилало, сколько бы она их ни терла, видимость не улучшалась.
– Помоги мне! – закричала она, выпуская целый сноп пузырей. – Я не умерла! Я угодила в западню! В лесу… – протянула вперед руку, норовя дотянуться до его плеча. – Освободи меня! Меня хотят убить! Я в опасности! – шаг за шагом по кренящемуся деревянному полу, будто на корабельной палубе, на дне океана, по полу скользили блики, наполняя комнату внутренним свечением. Блики танцевали по стенам и потолку. Пол вспорола судорога, разнося доски в щепки, сквозь неровную дыру выбился поток пузырей. Фрэя пыталась устоять на ногах, но её сносило то в одну сторону, то в другую. Еще одна трещина, еще сноп пузырей.
А мужчина по-прежнему сидел за столом, словно он не замечал, что в полу разбереженные дыры, а кухня наполнена водой. Девушка тянула руку вперед. Его черные волосы отрасли и разметались в воде.
– Я не умерла! Я жива! – кричала она, не слыша собственного голоса.
Пальцы прошли сквозь плечо, и девушка отшатнулась. Из глаз посыпались крошечные серебристые шарики, будто слезы. Снова подземный грохот, и какая-то неведомая сила вспорола пол у самой двери, отделяя косяк и уцелевший пятачок, на котором стояла Фрэя, черной дырой. Зубчатые края вспоротого пола – будто чьи-то острые зубы…
– Я знаю, ты где-то… ты не исчез… – она зажмурилась и накрыла глаза ладонями.
Когда она опустила руки, стекло разлетелось вдребезги, не выдерживая под напором огня. Языки пламени жадно набросились на стены и потолок кухни, уже поглотив оконную раму, подоконник и занавески. Мужчина не сдвинулся с места. И тут её окатило волной жара, ощутимого даже под водой, кожа на спине воспламенилась, будто в неё воткнулось раскаленное жало василиска. Фрэя обернулась. Янке направил на неё револьвер с длинным дулом. За его спиной были странные железные прутья, обернутые тканью, похожие на мельничные крылья. Янке стоял в дверном проеме. Шоколадная кожа лоснилась от пота. Ревущее пламя стремительно поглощало кухню жадными глотками.
Она замотала головой, отгоняя видение темного дула револьвера, горящего дома, развевающихся от жара и течения черных волос, зазубренных провалов в полу… Всё существо протестовало. Изо рта вырвалось мычание, она застонала, чувствуя, как тело сковывает в мучительном спазме, и проснулась. Облизав пересохшие губы, она подавила крик. Необходимо успокоиться. Всё это лишь дурной сон, который навеяло сумасшедшее бегство по лесу. Никто не пострадал. Опасности нет.
Снова оказалась в красном лесу. Что это? Ей всё же удалось сбежать? Стояла глубокая ночь, кроны деревьев закрывали небо. Рядом на листьях лежал Моисей. Нет, она не была свободна ни минуты после того, как пробралась за ворота театра – та свобода была так же призрачна, как и привидевшийся ей Янке. Девушка распахнула глаза, боясь вздохнуть. Его волосы, темно-коричневые в этой темени, рассыпались по земле, одна прядь пристала к её плечу. Он укрыл её своим плащом, замаскированным сухими листьями – вот почему ей было так тепло. Фрэя слабо пошевелилась, спина заныла, между лопаток что-то непрерывно зудело. Стрела! Этот ублюдок хотел её пристрелить, как куропатку! Ей сделалось гадко. Он на самом деле пытался её убить! Он, не блефуя, отправит её на тот свет. Но то, что она еще жива, говорит о многом, вероятно, он выполняет приказ своего повелителя доставить пленницу обратно живой. Сейчас Моисей, похоже, заснул. Среди светлых и пестрых, как те облака из сна, оттенков его развязанной рубашки, багровела смуглая грудь. Икигомисске выглядел уставшим, видимо, она своей беготней доставила ему немало хлопот. Его уши полностью восстановились. Моисей лежал на боку к ней лицом, и она могла видеть только его левое ухо. Неестественно длинное и острое, отчего узкое лицо выглядело еще более худым. Какое-то время она прислушивалась к его дыханию, еле слышному среди шелеста крон и опадающих листьев. Он не казался замерзшим. Заостренные черты лица в темноте разгладились.
