На пороге «Лавки древностей» – как гласила витиеватая подпись на карте, – сидел юноша и курил. Сатин, не долго думая, поднял ладонь и неторопливо махнул рукой вниз, подзывая.
Юноша так же неторопливо поднялся – Сатин даже не удивился этому, было бы странно, если вдруг японец послал бы его, – и подошел, громко стуча пятками в шлепанцах.
– Кими га коно мусуме минакатта? [Ты видел эту девушку?] – протянул три снимка с улыбающейся Фрэей, только на одном она сидела спиной, повернув голову через плечо, и на лице не было и тени улыбки. Может быть и такое, что кто-то не разглядел лица, но запомнил длинные волосы или фигуру…
Юноша рассмотрел все фотографии. Вертя в пальцах последнюю, долго молчал. Слишком долго. Молодой японец совсем не был похож на имбицила, и Сатин решил не закипать. Он ведь никуда не торопится? Куда ему торопиться – у него полно времени! Проклятье! Пускай собирается с мыслями. Лучше держать себя в руках, в противном случае ни на какие вопросы ему тут отвечать не станут. Если бы юноша видел Фрэю, то уж точно не забыл бы этого. Но, черт возьми, может именно поэтому и отмалчивается!
– Икигомисске но онамаэ кикоэтта? Хара-курой. [Слышал фамилию Икигомисске? (Это) Плохой человек]
– Ииэ, [Нет] – наконец выдало юное дарование, небрежно, точно вопрос. – Аттэ имасэн дэшта. [Никогда не встречал]
Сатин не стал дожидаться чуда, ощущая, как задергалось от нервного тика правое веко, спустил на нос черные очки и попрощался с японцем. Не успел сделать и пары шагов, как юноша с желтоватым лицом – и замедленной реакцией – окликнул его.
– Асоко киинайдэ… [Попробуйте спросить там…] – японец протянул руку, показывая на двухэтажное здание в конце улочки; вывеска у входа говорила сама за себя: бочка с бьющей через край пеной и черпак.
– A… – разочарованно вздохнул мужчина, – хай. [Конечно]
В таких заведениях можно было выведать много полезной информации, о чем он знал не понаслышке, но пока удача ни в какую не желала ему сопутствовать.
У дверей паба он натолкнулся на трех женщин и сразу же обратился к ним. После встречи японки еще долго обсуждали бы иностранку, распуская сплетни, потому был резон спрашивать у селянок.
Они что-то говорили звонкими голосами, изучая снимки.
– Ками га акакутэ, чайро но ме… [Красные (рыжие) волосы, карие глаза…] – перечислял он громко и с расстановкой, пытаясь вклиниться в их шумный спор.
В клёкоте голосов можно было разобрать только отдельные ничего не значащие слова.
– Широй мусуме. Джу-ухассай, нихонго дэ ханасэру, [Белая девушка. Восемнадцати лет, говорит по-японски] – поднес ладонь к бровям, отмеряя приблизительный рост.
Женщины перебирали фотографии и поправляли свои сумки, при этом не замолкая ни на секунду.
– О-дзё-о-сан?! [Ваша дочь?!]
– Ээ-ээ, ватаси но! Икигомисске-сан шттеэру? [Да-да, моя (дочь)! Знаете господина Икигомисске?] – уже перешел на жесты, буквально на пальцах объясняя, кто ему нужен. – Нихондзин, [Японец] – поднял большой палец. – Оки-икутэ, широй дзидо-ося. Ёку оки-ий мачи э но. Чиисай о-дзё-о-сан, [Огромный белый автомобиль. Часто ездит (на нем) в большой город. Есть маленькая дочь] – тараторил скороговоркой. – Минай, не видит, слепая, – рассек воздух перед лицом.
– Хонто-о?! [Правда?!]
– Мекура но?! [Слепая?!]
– Со-одана! [Так точно!] Вы видели их?! Отоко я мусуме! Минакатта? [Мужчину и девушку! Видели?]
Он пытался вспомнить, о чем говорила Фрэя в письмах. Все значимые черты. Люди бы не проглядели Икигомисске, вздумай он объявиться в деревне, или слепую девочку. Наверняка кто-то видел.
Женское голосование еще долго звенело в ушах. Плечи снова обожгло, рубашка, казалось, насквозь пропиталась потом.
Японок не интересовало то, кем он являлся, что он бледнолицый, чужой… Их занимала сама тема разговора.
К бурному обсуждению присоединилась еще одна.
– Агаттэ… [Позвольте-ка… (пропустите)] – протолкнулась вперед японка.
– Хансамуна отоко, вакай мусуме. [Красивый мужчина и молодая девушка]
Женщины стрекотали, переглядывались, изредка бросали на него вопросительные взгляды. Черт! Что, они его не понимают?!
– Канодзё ва гайдзин. Ватаси ва канодзё но сагаштэру. [Она – иностранка. Я ищу её]
Теперь каждая проходящая мимо японка посчитала своим долгом высказаться по данному поводу.
Часы показывали шестой час. Эта беготня его порядком измотала. Он провел целый день в метаниях, переезжая с места на место. И всё напрасно.
– Коматтэру? [Проблемы?] – первое, что спросили, когда он выложил на грубо сложенную барную стойку фотографии дочери.
– Мусуме инакунатта, [Моя дочь пропала] – Сатин отодвинул табурет, присаживаясь. Половицы услужливо заскрипели.
– Мури да нэ! [Не может быть!] – тут же пробасил один из присутствующих, грузный мужчина средних лет, с махоньким курносым носом и глазками-изюминами. Тот вальяжно развалился на табуретке, выпивая залпом очередную порцию сакэ.
– Чи-чи-чи… [Тише-тише] – прервал японца хозяин, отставляя на дальний стол бутылку, которую только что протирал. – Мкаши? Мкаши инакунаримасита ка? [Давно? Давно пропала?]
Старик показался на удивление вежливым.
