Сатин резко остановился, губы чуть заметно дрогнули. А глумливый разговор продолжался.
– Со-о со-о, секси-и онна но ко… [Да-да, та сексуальная крошка…]
Дальнейшее он не смог выносить, развернулся вполоборота, вычисляя, кому принадлежала последняя реплика. Толстая сука всё еще посмеивалась. Рядом примостился кособокий японец, весь искривленный, как лапша, отклячил свою тощую задницу.
– Сука, поговори у меня! – плевать на языковой барьер, эта выхухоль с коровьими глазками проглотит что угодно.
На гневное восклицание обернулся толстяк, как и предполагалось, и ухмыльнулся, видимо, понял, что Сатин его засек.
– Что заришь глазенки?! – развязно бросил Холовора, разводя руками. – Никак не могу понять: ты просто бесишься в моем присутствии, или я просто волную «твоего стручка»? – В голову снова что-то ударило, тело плохо слушалось, то и дело напоминая о нуждах организма назойливым нытьем. – Да он у тебя уже весь жиром оплыл! Верно, сыновья выходят жирными, как ты сам! – изобразил рукой затрясшийся пудинг. Да его самого сейчас трясло от бешенства.
– Хакудзин, кисама! [Белый! Сволочь!] – тут же взревел тощий японец с горшком в руках; кажется, там была налита пахучая похлебка.
По спине ручьями катился пот. Как же тошно! Ему совсем не горело стоять тут и выяснять отношения, но еще меньше ему хотелось, чтобы какой-то деревенский увалень с толстыми ляжками пускал слюни на его дочь.
К головной боли присоединилась тошнота – он сам виноват, не надо было размахивать руками и кричать. Но Сатин уже не мог остановиться, ноги сами несли к тем уродам. Каких-то пару шагов и он расплющит их морды о барную стойку.
– Тацу!! [Прекратите (остановитесь)!!] – вклинился между ними старик, грубо расталкивая локтями. Дерьмо собачье! Этот старикан ему понравился…
Тот велел всем выметаться вон, даже тем, кто не участвовал в скандале. Тучный здоровяк предпринял еще одну попытку протаранить старика, глазея на Сатина – и не ясно было, чего в этом взгляде больше: холодного любопытства или брезгливости, смешанной с презрением. Так смотрят на редкое насекомое. Руки вновь обрели свободу, как будто отхлынула давящая и сковывающая волна, и тут же всё тело, от кончиков пальцев на ногах до макушки, обуяла слабость, еще терпимая… не настолько сильная, как раньше, когда сознанием пытался завладеть двойник.
– Мата аеру, [Еще встретимся] – процедил на прощание толстяк. Сатин не без удовольствия отметил, что бормочет японец с сильной отдышкой. Не успели они повздорить по-крупному, а толстяк уже потом изошел.
Хозяин загорланил что-то неразборчивое, и толстяк был вынужден покинуть заведение, быстро и бесшумно.
– Ки-о-цукетэ-нэ. Хай? [Будьте внимательней, хорошо?] – надавил на его плечи низенький старик, слегка встряхивая. – Хай? [Хорошо?]
– Ээ-ээ… [Ладно-ладно…] – протянул Сатин, отмахиваясь.
Изнурительные поиски, постоянное напряжение и недосыпание выпивало из тела все соки, а жара действовала на него словно яд, сжигающий и изводящий. Всему виной настырность, с которой Сатин вел эти поиски, объясняя это беспокойством за дочь. Ему нужно больше спать и меньше напрягаться. Сколько он сегодня спал? Часов пять? Остальное время проворочался, наконец, не выдержал и вышел на улицу. Не зная, чем заняться, отправился бродить по территории рёкан. Площадь была в тени, солнце вставало с другой стороны дома. В ожидании завтрака весь измаялся и, после длительного раздумья, прошел на кухню, где, как ни странно, уже вовсю орудовали местные кулинарки, те сытно накормили его, после чего он покинул гостиницу, с намерением не возвращаться туда до ужина.
Освободившись от непомерного количества жидкости, застегнул ширинку, чуть не сломав ноготь.
Что он здесь делает? Зачем ищет на руинах? Можно сдаться и вернуться домой.
Домой… Нет, он не сможет находиться где-то за тысячи миль от детей, не зная, что с ними.
Развязал шнуровку на сандалиях и высвободил ступни. Присел на поваленное дерево на заднем дворе паба, как раз напротив кривого забора и закрытой на щеколду калитки, ведущей к жилым домам. Ветви обрезали, остался голый ствол, с сыпучей подгнивающей корой, и теперь не было возможности определить, что когда-то за дерево цвело. Облокотившись спиной о заднюю стену паба, откинул голову и проглотил комок в горле. С этой стороны улицы сильнее ощущался ветер, пускай и теплый, душный, но благодаря нему тошнота отступила и немного голова остыла. В руках по-прежнему держал сандалии, сжимая невесомую кожу. По траве скользил ветерок, щекоча обнаженные ступни. Рядом приваленная к бревну стояла бутыль сиотю. На вечер. Непреодолимое желание напиться сейчас… здесь в уютном месте, за пыльной шумной улицей, пропало. Даже, казалось, мозги кто-то проветрил, и можно теперь было думать о том, куда направиться дальше.
Он совсем не знает, что делать. Как найдет их без чужой помощи? Что с Янке?
