– Вы, наконец, скажите… – с лёту начал Маю, вставая с кровати, как получил удар по лицу. Левый глаз обожгло болью, в голове застучали молотки. Выдохнув, мальчик отшатнулся, накрывая глаз ладонью.
– Полагал так быстро сбросить меня со счетов?
– Вы ненормальный, раз бьете женщин и подростков! – Маю смотрел на Саёри целым глазом, зажимая второй. Было больно, в первую очередь болела кость, куда угодил кулак, в глазу плясали звездочки. От неожиданности даже руки затряслись.
– И твои соплячьи оскорбления я тоже не собираюсь выслушивать.
Провада схватил качающегося Маю за плечи и оттолкнул от себя.
Не удержавшись, Холовора копчиком налетел на угол тумбочки. Непроизвольно раскрыл покалеченный глаз, взгляд помутнел. Сначала перед глазами потемнело, потом посыпались искры. Едва сдержался, но слабый стон всё же прорезался.
– Чем я заслужил такое обращение?! – выплюнул мальчик, слушая, как нарастает шум в голове.
– Ах ты еще не понимаешь! – японец взялся за ремень, и земля у Маю ушла из-под ног.
Навалившись на тумбочку, мальчик разжал челюсти.
– Если слова не помогают… – вытащил ремень из шлевок и согнул в руках. – Это давно надо было сделать, чтобы вышибить из твоей головы все любовные бредни!
Полагаясь на удачу, Холовора кинулся к японцу, стремясь отобрать у того ремень. Последняя надежда – на себя самого.
Пальцы схватили мальчика за волосы и рванули назад, отпустили. Саёри вцепился в его рубаху, толкнув Маю на кровать, и вскинул руку с ремнем.
За что?! Почему?!
Мальчик лишь успел закрыть лицо ладонями. Удары сыпались по пальцам, по голове, спине, ягодицам. Маю перекатывался по кровати, пытаясь хоть как-то уберечься от ремня. Одежда не спасала.
– Ты у меня выкинешь из головы эту дребедень! И в следующий раз призадумаешься, прежде чем лезть в чужую постель!
Маю отбил один удар локтем и резко выпрямил ногу, достав до живота Саёри.
Провада тяжело дышал, но руку уже опустил. Быстро вдев ремень, вышел из номера, напоследок громыхнув дверью.
Мальчик уткнулся в смятое покрывало и простыню. Подушка валялась на полу. Холовора изо всех сил саданул кулаком по матрасу. А потом еще. Спрятав лицо, затих.
По сути Саёри был прав. Прав на все двести процентов. Прав! ПРАВ!! Маю не заслуживал ничего кроме порки.
Подносы разносили девушки в национальных костюмах с уложенными под тыккимыссы [шелковая кепка без козырька, прикрывающая, главным образом, затылок] прямыми волосами. Форма официанток лишь немногим отличалась друг от друга. Стены и пол из темного дерева, разбавленного мягкими сиденьями, с плюшевой обивкой цвета золотого песка, оставляли тягостное впечатление, что на улице идет дождь, как бывает в метро. У каждого столика на стене висел светильник, рассыпая по столу и стульям золотистый свет. Большинство столов, застеленных белоснежными скатертями, пустовало. Маю готов был хохотать, кружиться по залу, раскинув руки, пуститься в пляс. Он обожал декор этого зала и улыбчивых официанток, и тяжелые потолки из грубых досок. Просто не верится, он дома!
Саёри запер его в номере, лишь перед самым ужином дверь отперла специально подосланная горничная. В те минуты он был серьезно настроен сбежать из-под опеки Саёри. Окна выходили на проезжую часть – спускаться с третьего этажа на шоссе казалось полным сумасбродством, – а в уборной массивное высокое окно не поддавалось, зато Маю наставил дополнительных синяков на коленках, когда взбирался на тот подоконник.
Японец приветствовал его незначительным кивком головы и смерил долгим изучающим взглядом. Не хватало одной шляпы, чтобы отсалютовать в ответ.
– Ты задержался. В чем дело? Ты же так хотел есть.
Холовора выдвинул для себя стул и сел за тяжелый квадратный стол с массивной сложной крышкой. Раньше мальчик не предполагал, что копчик может болеть так сильно. Усидеть на стуле стало немалой проблемой.
– Скажешь что-нибудь? Маю, ты в родной стране и не хочешь поделиться своими впечатлениями?
Маю поднял глаза на Проваду, ощущая себя бельчонком, угодившим в капкан, а удав, между тем, уже близко.
– Синяки сойдут, – по-отечески ласково произнес японец, и мальчика передернуло, как от сквозняка. Сатин никогда не поднимал на него руку, только в шуточной борьбе. По правде говоря, Маю не мог припомнить, чтобы когда-нибудь папа обходился с ним грубо.
Кровоподтек у левого глаза теперь долго будет сходить, и его нельзя было никак скрыть, оставалось терпеть, как на лицо без конца пялятся люди.
– Съешь пока яблоко, – Саёри налег грудью на стол, пододвигая Маю пластмассовое блюдо с яблоками, разрисованное цветами и соловьями. – Что же ты на меня так испуганно смотришь?..
– Извините, – прохрипел мальчик, переступая через свою гордыню, – за то, что грубил вам.
Чтобы еще больше его уязвить, Провада приподнял бровь в преувеличенном удивлении, продлевая момент.
– Похвально, но твоих извинений мало, – Саёри раскрыл на столе кожаную папку с меню и опустил глаза. – Даже для тебя еще не всё потерянно, вот как.
