Пять лет спустя после войны
Наше поколение — не поколение героев, Гарри. Мы никогда не были героями. Война просто вошла в нас: занозой под кожу, гранёным клинком между рёбер, расплавленным свинцом в горло, слепящим светом, выжегшим радужку глаз… Каждому своё, говоришь ты, но я не спорю. В последнее время я чаще всего молчу. Слишком много стало «этих» — молодых, юных, дерзких, не лезущих за словом в карман, стремящихся всё перевернуть с ног на голову. Они даже не выискивают «жареные» факты в чужих биографиях, они придумывают их: на ходу, слёту, во время чистки зубов или сидения на унитазе, ковыряясь вилкой в каком-нибудь ресторанном «блюде дня» или выкуривая украдкой запретную сигарету. А самое страшное то, что они — безымянны, безлики, лишены даже проблеска индивидуальности. Можно взять любого из этой толпы и заменить его на любого же, мало-мальски грамотного (впрочем, в последнее время грамотность уже не является основным признаком отбора), готового генерировать пошлые сплетни со скоростью гадость в минуту. И ничего не изменится, Гарри, вот в чём ужас. Ни-че-го.
Гермиона
Я не знаю, что я в нём нашла. Нет, честно. С того момента, как в «Пророке» напечатали заметку о моей свадьбе с Роном Уизли, мне стали приходить письма от девчонок-подростков со всей магической Британии. Рон сначала смеялся, когда я зачитывала ему отдельные строчки, потом — хмурился. А потом я перестала распечатывать конверты, надписанные незнакомым почерком, отправляя их прямиком в камин.
Потому что тема «Да что ты в нём нашла!» была основной для этих посланий. Меня обвиняли в том, что я предала Гарри, что на «рыжей дуре Джинни» он женился исключительно из-за безответной любви ко мне.
— Гарри, тебе тоже пишут? — спрашиваю его при встрече.
Он неопределённо пожимает плечами:
— Мне — нет. Пишут — Джинни. Она сначала прочитает, потом полночи плачет в гостиной, хотя не признаётся, что из-за писем. Вот как сейчас: к вам не пошла, говорит, нет настроения. — И добавляет, совсем уже беззащитно и даже немного растерянно: — Ты бы поговорила с ней, а?
— Может, лучше я? — подрывается с места Рон.
— Нет, пусть Гермиона сходит. Она девочка. А ты бываешь слишком… — Гарри мнётся, подыскивая нужное слово.
— Грубым, — усмехается Рон и достаёт коробку с шахматами. — Сыграем, пока они будут болтать?
Я выхожу из нашей небольшой квартиры. Идти недалеко — несколько пролётов вверх. Джинни открывает дверь, улыбается. Но отчего-то мне кажется, что она никого не хочет видеть. Особенно меня.
— Поговорим? — пытаюсь казаться беспечной. — Гарри сейчас играет с Роном в шахматы. Готова поспорить, — добавляю гордо, — что знаю, кто из них победит.
— Входи.
— У меня к тебе серьёзный разговор. — Я усаживаюсь на тахту, с интересом разглядывая плакаты с «Холихедскими гарпиями», развешанные по стенам гостиной. — Мне тут пишут разные юные леди.
Вижу, как неестественно напрягается Джинни, как убирает за ухо выбившуюся прядь, чтобы хоть чем-то занять руки. Я слишком часто наблюдала у неё этот жест в первые годы после битвы за Хогвартс.
— Они спрашивают, что я такого нашла в твоём брате.
— То, чего нет в моём муже? — Видно, Джинни пытается меня задеть.
— Вот именно, — облегчённо подхватываю я. — Хочешь, расскажу?
Не дожидаясь согласия, начинаю. Я говорю долго. О том, какой Рон умный, надёжный, добрый и трогательный. О его богатом внутреннем мире и тонко организованной психике. О том, что чувствую себя рядом с ним нужной и защищённой ото всех на свете бед. Я говорю, красивые слова легко складываются в гладкие фразы, но где-то в самой глубине моего голоса прячется фальшь. Джинни коротко кивает в особенно удачных местах моего монолога. Просто кивает — и ничего больше. А мне вдруг становится нестерпимо стыдно, будто я даю интервью очередному журналисту из «Пророка».
— И это всё? — глядя сквозь меня, спрашивает Джинни
— Да. — Я сглатываю подступивший к горлу комок. Повезло, что краснеть я разучилась ещё в Хогвартсе, после той истории с ГАВНЭ.
— Хорошо, что этого не слышал Рон. Ему было бы по меньшей мере неловко. — Джинни легко спрыгивает с подлокотника кресла. — Ты будешь чай?
И — всё.
Спустя несколько дней Гарри приходит ко мне с коробкой моего любимого шоколада. Говорит, что я молодец, что Джинни перестала плакать и (наконец-то!) избавилась от писем. Радуется, что они вдвоём переезжают на Гриммо, 12. Грустит, что мы будем реже встречаться семьями.
Когда наступает пора вить гнёзда, даже самая крепкая дружба отходит на второй план. Почему-то от этой мысли мне становится горько.
Я улыбаюсь Гарри, целую его в щёку, желаю удачи, передаю приветы жене. Не Джинни — своей старой школьной подруге, а именно так: «жене».
Между строк (из переписки Гарри Поттера)
