К горлу Лии подступил комок, но слезы не шли, да и негодование было больше похоже на искры над пеплом, чем на полыхающий костёр. Она истратила все силы ночью, когда курила и заряжала карабин.
Распрямив похудевшие за лето плечи и гордо подняв голову, Лия развернулась и, включив музыку, зашагала на обход по сетям, пробираясь сквозь мокрые заросли. Капли росы стекали вниз по чапсам[2] — подарку дочки Анны Михайловны Лерки, так что промокнуть насквозь, как это бывало раньше, Лия не боялась. Сейчас, когда в наушниках играл Крематорий, её даже не волновала вероятная встреча с бешеной лисой, которая уже неделю шныряла по лагерю.
— Маленькая девочка со взглядом волчицы.
— Со взглядом лисицы, блядь, — со злостью усмехнулась Лия, перепрыгивая начавшую зарастать колею. — Стать бы сейчас лисичкой и как куснуть Ильинского. Пусть бы умер в страшных муках.
И, передёрнув плечами, она зашагала дальше, в глубине души надеясь, что куча птиц обеспечит ей доступ к Ильинскому на законных основаниях — пусть сам разбирается с тучей крикливых пернатых.
Но и этой маленькой надежде не суждено было сбыться. Пока Лия ходила на обход, Ильинский успел вернуться к себе в домик и сейчас лежал на спине — ей даже показалось, что у него открыты глаза, но лишь на мгновение.
Осторожно открыв входную дверь и зайдя в коридорчик, Лия отчётливо уловила запах перегара, который ядовитым туманом стелился перед дверью комнаты Ильинского, которую он предусмотрительно захлопнул — у Вадима Борисовича появилась поганая привычка спать в одних трусах, и Лия несколько раз натыкалась на научного руководителя в белье. Хотя она всегда стучалась и спрашивала разрешение войти.
«Может, это были такие своеобразные подкаты?» — подумала Лия.
В этот момент Ильинский за дверью как-то натужно кашлянул, и запах перегара усилился. Лия скривилась и, отбросив вежливость, быстро, топая сапогами, подошла к двери Ильинского и постучала.
— Да, — раздался из-за двери слабый и неровный голос Вадима Борисовича. Сразу было понятно, что он мертвецки пьян.
— С птицами помогать будете? — сухо и резко осведомилась Лия, продолжая стоять за дверью. Её сердце словно молот о наковальню стучало в груди. — Крылья мерить, взвешивать?
— Я бы ещё поспал, — выдавил из себя Ильинский — судя по голосу и проглоченным окончаниям слов, ему было очень плохо.
— Ну как хотите, — и Лия, резко развернувшись, направилась в лабораторию орнитологии.
Душа горела от обиды и злости. Значит, она не спала полночи, думала, за что он так с ней, переживала, ещё раньше — страдала из-за того, что его увольняют, а он спит пьяным сном и даже не чешется ей помочь!
— Хотя сам всегда говорил, что как бы ты ни был пьян, утром должен встать и работать, — пробурчала Лия, развязывая тесёмки на полотняном мешочке и вынимая оттуда пёстрого молодого соловья. — Двойные стандарты-с.
Она чувствовала, что к приезду Малиновского догорит. Никогда она так ещё не ждала высокомерного и падкого до женской ласки Александра Владимировича.
«А ведь его вырастил Ильинский. Яблоко от яблони, как говорится». — Следующий за соловьём молодой сорокопут попытался клеваться, но был безуспешен — мягкий клюв сильным укусам не способствовал.
Ильинский показался на кухне ближе к девяти утра. Туман потихоньку начинал рассеиваться, поэтому Лия, которая сидела за одним из длинных обеденных столов и пила кофе, грея руки о горячую кружку, заметила его сразу. Вадим Борисович шёл нетвёрдой походкой, засунув руки в карманы зелёных камуфляжных штанов, и смотрел под ноги. Его пепельные волосы были растрёпаны с одной стороны, на которой он, очевидно, спал. Вообще весь вид Ильинского говорил о том, что проснуться для него было тяжело.
«Пить надо меньше, — кисло заметила про себя Лия, делая маленький глоток растворимого кофе. — Спасибо, что хоть проснулся. Но помощь уже не нужна». — Основной поток птиц схлынул — год был не особо плодовитым.
В этот момент Ильинский тяжёлым шагом зашёл на кухню, и Лия поспешно перевела взгляд в сторону — на вышке для флага как раз расположилась серая ворона, а выцветшие лохмотья, оставшиеся от знамени, рвано колыхались на ветру.
Вадим Борисович тем временем прошёл мимо Лии, обдав её стойким запахом выпитой накануне водки и, оказавшись рядом с плиткой, протянул руку к чайнику, в котором обычно находилась заварка, но вдруг остановился — он был пуст.
Наблюдая за Ильинским краешком глаза, Лия почувствовала, как в груди разливается некое торжество, смешанное с болью. Ильинский привык к хорошей жизни, и уже много лет не делал на кухне ничего полезного, разве что заваривал пару раз за полевой сезон чай.
— Почему чай не заварен? — капризно и, как показалось Лие, чуть виновато, протянул Ильинский, усмехнувшись краешком рта и поворачиваясь к ней, пытаясь улыбнуться.
Создавалось такое впечатление, что где-то в глубине души он прекрасно осознаёт, что натворил, но что-то — гордость ли, глупость ли, мешает ему произнести простое человеческое «прости».
