Если теократия фра Томмазо вполне может быть оценена негативно, то следующие его мысли – просто коммунистические. «Народ этот появился из Индии, бежавши оттуда после поражения Монголами, разбойниками и насильниками, разорившими их родную страну, и решил вести философский образ жизни общиной. И хотя общность жен и не установлена среди остального населения, живущего в их области, у них самих она принята на том основании, что у них все общее. Распределение всего находится в руках должностных лиц; но так как знания, почести и наслаждения являются общим достоянием, то никто не может ничего себе присвоить. Они утверждают, что собственность образуется у нас и поддерживается тем, что мы имеем каждый свое отдельное жилище и собственных жен и детей. Отсюда возникает себялюбие, ибо ведь, чтобы добиться для своего сына богатства и почетного положения и оставить его наследником крупного состояния, каждый из нас или начинает грабить государство, ежели он ничего не боится, будучи богат и знатен, или же становится скрягою, предателем и лицемером, когда недостает ему могущества, состояния и знатности. Но когда мы отрешимся от себялюбия, у нас остается только любовь к общине»[302]. Госпитальер на это резонно замечает, что не будут ли многие в таком случае трутнями и тунеядцами, живущими за счет общины, на что мореплаватель дает весьма наивный ответ: солярии настолько преуспели в нравственности, дружбе и любви к отечеству, превзойдя в последнем даже древних римлян, что это им не грозит. Он продолжает: «Все, в чем они нуждаются, они получают от общины, и должностные лица тщательно следят за тем, чтобы никто не получал больше, чем ему следует… И должностные лица внимательно следят за тем, чтобы никто не нанес другому никакой обиды в этом братстве… Поэтому, так как нельзя среди них встретить ни разбоя, ни коварных убийств, ни насилий, ни кровосмешения, ни блуда, ни прочих преступлений, в которых обвиняем друг друга мы, – они преследуют у себя неблагодарность, злобу, отказ в должном уважении друг к другу, леность, уныние, гневливость, шутовство, ложь, которая для них ненавистнее чумы. И виновные лишаются в наказание либо общей трапезы, либо общения с женщинами, либо других почетных преимуществ на такой срок, какой судья найдет нужным для искупления проступка»[303].
Мысль о том, что неравенство, в первую очередь имущественное, губит общество, стара как мир, и не Платон первым до нее додумался, но обратимся, конечно, к нему. Он пишет, что в каждом государстве «заключены два враждебных между собой государства: одно – бедняков, другое – богачей»[304] («Государство, или О справедливости», книга 4).
«– Может ли быть, по-нашему, большее зло для государства, чем то, что ведет к потере его единства и распадению на множество частей? И может ли быть большее благо, чем то, что связует государство и способствует его единству?
– По-нашему, не может быть.
– А связует его общность удовольствия или скорби, когда чуть ли не все граждане одинаково радуются либо печалятся, если что-нибудь возникает или гибнет.
– Безусловно.
– А обособленность в таких переживаниях нарушает связь между гражданами, когда одних крайне удручает, а других приводит в восторг состояние государства и его населения.
– Еще бы!
– И разве не оттого происходит это в государстве, что невпопад раздаются возгласы: “Это – мое!” или “это – не мое!”? И то же самое насчет чужого.
– Совершенно верно»[305] (там же, книга 5).
Буквально вторит этим словам сонет Кампанеллы о Золотом веке: «Поистине, если бы запретить “твое” и “мое”, от почестей, удовольствий и выгоды мир отвернулся бы [и стал], я полагаю, Раем. Слепая любовь [обратилась бы] в скромную, с открытыми глазами; коварство и невежество – в живую истину, а мерзкое угнетение – в братство»[306].
