Более того: можно утверждать, что концепция «трех обманщиков», восходя уже к Новому времени, совершенно не вписывается в тот взгляд на взаимоотношение трех религий, который как раз был свойственен Италии периода заката Средневековья. Его отразил Боккаччо в своем «Декамероне», в третьем рассказе первого дня под названием «Еврей Мелхиседек рассказом о трех перстнях предотвращает опаснейшую каверзу, которую подстроил ему Саладин». Завязка такова: султан решил добыть у означенного еврея, александрийского ростовщика, денег, но тот не хотел ссужать ему средства, видимо опасаясь того, что султан не возвратит ему долг, и тогда Саладин решил расправиться со скрягой, но под благовидным предлогом, и спросил, какой закон из трех, т. е. веру, тот почитает истинным. Ясно, что султан расставил силки. Указать свою веру старик не мог – оскорбил бы султана и был бы казнен. Указать ислам – тоже, тогда его самого обвинили бы в неразумии, двуличии и т. д., коль скоро он, зная истинную веру, придерживается ложной. Про христианство и речь молчит, тут сошлись бы оба предыдущих обвинения. И вот что ответил мудрец: «Государь мой! Вопрос, который вы мне задали, глубокомыслен. Дабы изъяснить вам, что я на сей предмет думаю, я почитаю не излишним предложить вашему вниманию одну историйку. Если память мне не изменяет, мне часто приходилось слышать об одном знатном и богатом человеке, в чьей сокровищнице среди прочих дорогих вещей хранился дивный и дорогой перстень. Желая отличить сей перстень за его доброту и красоту, желая, чтобы перстень переходил из рода в род, он сделал следующее распоряжение: тот из его сыновей, которому он завещает перстень, должен быть признан за его наследника, и всем остальным надлежит почитать и уважать его как старшего в роде. Тот, у кого оказался перстень, поступил по отношению к своим потомкам так же точно, как его предшественник. За короткое время перстень сменил многих владельцев и в конце концов достался человеку, у которого было три прекрасных и благонравных сына, во всем послушных своему отцу, за что отец и любил их всех трех одинаково. Молодым людям был известен порядок наследования перстня, принятый у них в семье, и потому каждый, желая быть отмеченным перед другими, просил-молил уже престарелого отца, чтобы тот по завещанию оставил перстень ему. Добрый человек любил их всех одинаково, и не знал, на ком остановить выбор; он каждому из них дал слово завещать перстень и теперь не знал, кому же все-таки его оставить, но в конце концов рассудил за благо устроить так, чтобы все трое были довольны: он тайно заказал одному искусному ювелиру изготовить два таких же точно перстня, и они до того оказались похожи на первый, что сам заказчик после с трудом их различал. Перед смертью он каждому сыну, втайне от других, вручил по перстню. После кончины отца все трое притязали на его наследство и почет, и каждый, отводя домогательства другого, как доказательство неотъемлемости своих прав предъявлял перстень. Перстни были так похожи, что никто не мог определить, какой же из них подлинный, и вопрос о том, кто наследует отцу, остался открытым и таковым остается он даже до сего дня. То же самое, государь мой, да будет мне позволено сказать и о трех законах, которые Бог-Отец дал трем народам и о которых ты обратился ко мне с вопросом: каждый народ почитает себя наследником, обладателем и исполнителем истинного закона, открывающего перед ним путь правый, но кто из них им владеет – этот вопрос, подобно вопросу о трех перстнях, остается открытым»[154]. Так что не в трех обманщиков верили в ренессансной Италии, а в единый правый путь, достигаемый тремя способами.
