В Неаполе фра Томмазо дописал свой «Великий итог», начал «Космографию», преподавал, встречался с прежними друзьями (хотя, естественно, далеко не все предпочли «узнать» опального знакомца, гонимого инквизицией), например с делла Портой, чья академия была запрещена папским указом, Стиньолой и покровителями: дель Туфо, с семьей которого Кампанелла путешествовал по Апулии, даже попытался пристроить философа к кардиналу Каэтани, однако римская инквизиция, которой было своевременно доложено о своеволии фра Томмазо, предписала ему поторопиться прибыть к месту назначения – в монастырь Никастро, куда он и прибыл во второй половине лета 1598 года, навестив родной город и отца. Интересно, что подумал старик Джеронимо, увидев своего истерзанного пытками и заточениями, преждевременно постаревшего сына?.. Наверняка о том, что не такой судьбы он хотел для него. Но ближайшее будущее покажет, до каких еще бездн горя доведут нашего героя его пламенный ум и сердце. Страдания 1592–1598 годов были лишь прелюдией к тридцатилетнему Крестному пути. Из них он вышел закаленным духом и умом, но три врача засвидетельствовали, в каком состоянии он был, когда вернулся на родину в 1598 году: ему диагностировали чахотку, частичный паралич, болезнь глаз, ломоту в ноге и килу, то есть грыжу. Это не остановит его, равно как и последующие терзания. С единственного достоверного портрета фра Томмазо на нас пристально смотрит коренастый, можно сказать кряжистый, человек с волевым лицом и пронзительным взглядом темных глаз. Такого человека можно уничтожить – но не сломить.
Надо полагать, что возвращение в Никастро в чем-то было для Кампанеллы приятным: он вновь встретился со старыми друзьями: там пребывали брат Дионисио Понцио – Пьетро, и Пиццони. Более того, в мае 1599 года в родные края прибыл Дионисио Понцио, вернувшийся из очередной командировки в Рим. Он столь успешно проявил там себя в отстаивании интересов ордена, что был назначен аббатом в Никастро. К сожалению, интриги так и не позволили ему занять этот пост, и ему был выделен монастырь поскромнее, в Таверне. Правда, и Кампанелла в Никастро ненадолго задержался, перебравшись в небольшой доминиканский монастырь в родном Стило. Оказалось, что долгое пребывание близ вершин церковной власти вовсе не прошло для Дионисио бесследно: он буквально кипел ненавистью, причем не только к церковникам (как истинный калабриец, он, кстати, расправился с убийцами своего дяди-провинциала и считал своими кровниками клан Полистена), но и, похоже, ко всему христианству в целом. Действительно, сложно говорить о Боге, коль скоро он допускает существование столь чудовищных своих служителей. Кампанелла в этом отношении остался мягче, хотя в «неофициальных» произведениях нередко бичевал пороки священнослужителей, особенно в застенке. Примеров можно было бы привести много, вот, например, фрагмент сонета о лицемерах: «Глубоко в своих сердцах прячут они похоти Ада. На их челах написано имя Христа, но тот, кто смотрит лишь на оболочку, и не догадывается, какие вероломство и злоба находят укрытие в этой раковине!»[166] Комментируя в других сонетах молитву «Отче наш», Кампанелла с яростью пишет: «Вы, подлые подонки! С не краснеющими лицами, вы осмеливаетесь называться сынами нашего небесного Господина! [Вы], которые служите скотским порокам, пресмыкаетесь перед псами и кроликами; [вы] – обезьяны, пародия на наш род! И такое подхалимство зовется добродетелью основными барышниками софистики, священником и монахом – позолоченными клешнями скотов-тиранов, – которые лгут за плату, проповедуя, что Бог восхищается подобным бесчестием!.. Вы верой и правдой своей душой и кровью служите фальшивому золоту, порокам и ничтожным людям – а Богу [служите] лишь устами и ложью, потонув в трясине жуткого идолослужения»[167]. Интересен его сонет, в котором он четко отделяет Христа от священнослужителей: «Твои последователи ныне совсем не походят на Тебя, распятого, – скорее на тех, кто умертвил Тебя, благой Иисус; ходят кривыми путями от правил, предписанных Твоим мудрым милосердием. Сейчас наиболее почитаемые святые любят льстящие губы, похоть, раздор, несправедливость; им сладок крик, исторгаемый чудовищными болями у умирающего человека. Стольких язв и в Апокалипсисе нет, которые они обрушивают на Твоих покинутых друзей, – таков я сам; исследуй мое сердце и узнай, что моя жизнь и мои страдания носят Твои клеймо и знак. Если Ты вернешься на Землю, приходи вооруженным, ибо воистину враги Твои приготовили Тебе новые кресты, Господи! Не Турки, не Евреи, но те, которые зовут себя Твоими!»[168]
