То, что видел Кампанелла вокруг себя в родной Калабрии, было для него неново: нищета, поборы, насилие, месть… Новым, пожалуй, было его отношение к тому, что он видел. В нем начала зреть идея вооруженной борьбы за свободу. В недалекой ретроспективе он напишет следующие строки в трактате об Испанской монархии: «Определенно, что народ, особенно в некоторых королевствах, более силен, чем сам король со всеми своими друзьями и солдатами, – я имею в виду, в христианском мире, ибо насчет Турции – дело сомнительное, так ли и там. Необходимо здесь привести некоторые причины того, почему люди при любом легком случае не восстают на своего короля и не сбрасывают его ярмо со своих шей: это оттого, что они разобщены и находятся на таком расстоянии друг от друга, что не могут [быстро] собраться в единую рать и держаться вместе; либо они никчемные, дурноголовые ребята, которых некому возглавить в восстании, на кого бы они могли возложить свое доверие и надежду. С другой стороны, очевидно, что мир и спокойствие в народе зависят от мудрости проповедников и прочего духовенства, которое народ охотно слушает, и тем охотнее, что они сулят ему вечное блаженство, которое он получит, если презреет временное. Убеждают, что такова воля Божия, чтобы повиноваться королю, и что, перенося различные бедствия, они будут вознаграждены самим Богом. Вкладывают в их рассудок смирение и иные подобные добродетели, вместе с тем сурово грозя всем ворам, убийцам, сводникам и бунтарям тем, что наказание от людей и самого Бога будет постоянно висеть над их головами»[169] (из главы ХVIII «О проповедниках и пророчествах»).
Та же мысль, хотя и более пессимистично (видимо, из-за катастрофического провала Калабрийского восстания, подготавливаемого Кампанеллой), отражена в знаменитом сонете фра Томмазо о народе: «Народ – это зверь с замутненным сознанием, не осознающий своей силы и потому нагруженный древесиной и камнями; хилые ручонки простого ребенка ведут его при помощи удил и узды. Ему хватило бы одного пинка, чтобы цепь порвать, но зверь боится и исполняет то, что требует ребенок. Он сам не понимает своего ужаса, смущенный и введенный в оцепенение пустыми пугалами. Сверхудивительно! Своей собственной рукой он связывает себя и затыкает себе кляпом рот, отдает себя на смерть и войну за монетку, выделяемую королем из его же (народа. –
Но наряду с вполне здравыми суждениями, порожденными наблюдениями, Кампанелла по-прежнему доверял астрологии, нумерологии и прочей средневековой суеверной тьме. Его тревожили грядущая дата – 1599 год и следующий за ним Юбилейный, 1600-й. Да и не его одного. Как правило, накануне таких дат, особенно 1000 года от Рождества Христова или 1033-го – тысячелетия страстей, Европа дружно готовилась ко второму пришествию и концу света, погружалась в молитвы, забрасывала все дела, включая хлебопашество, отчего конец света для многих и наступал в виде голода, эпидемий и т. п. Ранее, рассуждая о нумерологических изысках фра Томмазо, уже был приведен фрагмент из его трактата об Испанской монархии, где он рассуждает о 1600 годе, анализируя сочетания семерок, девяток и т. п. (правда, ему приходится оговариваться, так как ожидаемые Апокалипсис или царство Мессии тогда так и не наступили). Этого достаточно для иллюстрации его великих ожиданий, роковым образом сказавшихся на Калабрийском восстании, приуроченном к этому времени. Не будь этого, все могло бы сложиться иначе: возможно, нужно было выступить раньше или, напротив, подождать (хотя тут сложно сказать, донос-то все равно опередил).
Ни цель, ни планы восставших с точностью определить не удастся никогда, и с этим придется смириться. Подлинная «программа» Кампанеллы периода 1598–1599 годов до нас не дошла (да и вряд ли она была зафиксирована письменно). Воззрения по этому поводу самого фра Томмазо, несколько более поздние, примерно второй половины 1601 года (в «Городе Солнца»), да еще в недатированных сонетах, отражают поражение восстания, и автор вполне естественно обобщает и пересматривает свой прежний опыт и воззрения. По доносам и полученным под пытками показаниям сподвижников судить, разумеется, невозможно – под пыткой можно много чего показать, для нас в этом деле архиважно одно: несмотря на все эти поистине чудовищные показания, следствие не смогло приговорить и казнить Кампанеллу. Вывод ясен.
