Это место мне было знакомо с детства. Я любил приезжать сюда — особенно летом, к прозрачной воде карьеров и обступавшему их лесу, ныне, правда, больше похожему на парк. Я же помнил его другим, еще настоящим — с грибами и земляникой, что только отодвинулся перед новостройками, но еще не утратил своего изначального естества, не превратился в оазис очерченного пятна «зеленой зоны» — поглотителя индустриальных дымов и усталого дыхания горожан.
Я нажал на кнопку звонка, прислушиваясь не без опаски, не раздастся ли за забором учащенное собачье дыхание — участок охранял мохнатый и здоровенный как медведь кавказец, который пуще сосисок и говядины предпочитал отведать человечьего мяса, проявляя в этом своем стремлении такое хитроумие и изобретательность, что Вова, горюя, как-то заметил, что вполне мог бы податься в товароведы, ибо, заимев пса, узнал все оптовые и розничные цены на плащи, куртки, дубленки и прочую верхнюю и нижнюю одежду, предназначенную для обоих полов.
— Кого принесло? — донесся голос грубого Вовы, и глухая калитка, предусмотрительно придерживаемая моими усилиями, растворилась на необходимую для общения щель, в которую я сообщил братцу о прибытии его дальних, однако, надеюсь, любимых родственников. Хотя в первую очередь я справился о местонахождении лютого пса.
— В клетке сидит, — успокоил меня Вова. — Вчера, сволочь, последнюю цепь порвал.
Я загнал «Мерседес» во двор, и мы принялись разгружать багажник, почтительно глядя на лохматого людоеда, грызшего, истекая пузырящейся на клыках слюной, мешавшую ему добраться до нас сетку вольера. В глазах собаки горели демонические голубые огоньки.
Когда я закрывал за собой дверь дома, пес, схватив в свою крокодилью пасть валявшийся на полу вольера рукав от телогрейки, «щерившись, замотал головой, утробно рыча, словно демонстрировал мне все прелести близкого с ним контакта.
Я тщательно запер внутренний засов двери, ведущей в дом. При всем своем сегодняшнем везении в неприятных приключениях, в дополнительных испытаниях судьбы я не нуждался.
— Ну молодцы, ну потрафили! — выговаривал тем временем Вова, взвешивая на широкой ладони тяжелый пакет с розовой шашлычной мякотью. — Ща заделаем деликатес! Прямо в камине!
Мы спустились в подвал, также облицованный камнем, где располагался бар со стойкой, кожаные кресла и камин, сработанный местными печниками-искусниками.
Вова чиркнул спичкой, осторожно прикрывая огонек согнутой ладонью другой руки, поднес его к сухим ломким ветвям, сложенным в закопченном кирпичном зеве.
Дерево потихоньку занялось, огонь разбегался в ворохе сучьев, сливаясь своими синими и золотистыми язычками и наконец затрещал победно, взвив частую россыпь искр.
Сухим и душистым теплом сгорающей ольхи потянуло по подвалу.
Я взглянул на Сергея, прочитав в его глазах ту же, наверное, мысль, что пришла и мне: сидеть бы, мол, тебе, парень, сейчас в ином подвале, а если бы и развели в нем огонь, то в роли шашлыка… Ну и так далее.
Над столом, отличавшимся обилием закуски, сошлись, звякнув гранеными боками, стаканчики.
После я поведал братцу историю злоключений.
— Просим, короче, политического убежища, — вывел резюме.
— Да по мне, хоть всю жизнь тут перебивайтесь, — сказал Владимир, поддевая вилкой сопливый маринованный гриб. — Я сейчас без работы, могу выполнять роль сторожа-кинолога…
— Опять уволили? — вздохнул папаня, хорошо знавший характер шалопута-племянничка — свободолюбивый, независимый, несгибаемый ничьей начальственной волей, а потому редко позволяющий задерживаться сколь-нибудь ощутимо долго на той или иной службе.
— Да, освободили вот… от обязанностей.
— А ты их исполнял?
— Не надо, дядя, я старался…
— А кишка твоя как? Шипит, небось, ледащая?
Папаня, следующий вульгарному определению образа, „кишкой“ именовал супругу Володьки — бывшую фотомодель, длинную и тощую блондинку, иначе, в великосветском понятии, высокую и изящную. Жена Вовы отличалась нравом капризным и непредсказуемым, взбалмошность ее и претенциозность не знали границ, однако пофигист и грубиян братец управлялся с ней запросто, воспринимая женские истерики и колкости на уровне ультразвуковых частот.
Одним из характерных диалогов в общении между супругами был, к примеру такой:
„Владимир, ты ведь уже пил…“
„Угу“.
„Владимир, ты ведь уже курил…“
„Владимир, ты ведь уже жил!“ — следовал равнодушный ответ от объекта нападок.
— Кишка шипит, это ее работа, — говорил Вова папе невозмутимо. — Часть супружеского долга. Но здесь она не возникает, боится пса.
В дверь поскреблись.
— О, прибыл мой друг! — сказал Володя. — Входи, располагайся. В подвал вошел, деловито осматриваясь по сторонам, здоровенный рогатый козел.
Козла, вернее, козленка три года назад Вовке подарил по пьянке его приятель сириец Азиз, убедив, что это — особь женского пола, способная каждодневно давать целебное молоко, легко снимающее похмельные недомогания, и новый постоялец был прописан в вольере со свирепым кавказцем, любовно выпестовавшим псевдокозу, оказавшуюся при дальнейшем разочарованном рассмотрении гнусным рогатым самцом.
