Вукол очнулся от ощущения свежего холода. Тихая ночь, слегка освещенная угасающей вечерней зарей и ясными звездами, стояла над степью. Вдали на самом горизонте виднелось пятнышко красного зарева, как далекий пожар.
Зарево быстро разгоралось, из-за края земли показался кончик ярко-красного полумесяца. Быстро выплывал он на бирюзовое небо и, пока Вукол дремал, взлетел над горизонтом и спокойно поплыл между приветливых звезд, освещая безмолвную степь, дикий бурьян, серебристый ковыль и силуэты далеких стогов.
Лежа в тарантасе, на спине, Вукол томительно долго, час за часом, смотрел на небо и лучистые звезды.
Вечерняя заря мало-помалу как бы расширялась, захватывая все большую часть горизонта, и незаметно сменилась утренней.
Бледный свет отгонял тьму от краев всего горизонта, и она уходила вглубь, в самый купол неба. Свет гнался за нею, и она все более и более бледнела. Звезды гасли одна за другой. Уже совсем рассвело, но еще несколько звездочек слабо мерцали в вышине.
Заря разгоралась. Заалела нежно-пурпурная полоса. За ней сквозило золото первого солнечного луча.
– Вот и Займище! – раздался голос ямщика.
Вукол приподнялся и сел, протирая глаза. Они ехали шагом по знакомой ему с детства широкой улице, покрытой ковром зеленой ползучей травы. Навстречу им брело собиравшееся коровье стадо и шел пастух, щелкавший длинным кнутом.
– Вон, гляди, новая училища! – Степан показал кнутом на двухэтажное бревенчатое здание с железной крышей, выкрашенной в зеленую краску, стоявшее на пустыре около бугра, откуда начиналась «Детская барщина» былых времен.
– Наверху-то учатся, а внизу учитель живет! – добавил возница.
Он подхлестнул лошадей и с форсом, со звоном бубенчиков подкатил к высокому крыльцу.
Было часа четыре утра, но дверь оказалась уже отпертой, и Вукол, радостно выскочивший из брички, чуть не столкнулся с матерью.
Марья Матвеевна за пять лет жизни при любимом сыне-учителе заметно посвежела и как бы помолодела. Она несла из погреба съестное на деревянном кружочке и от неожиданности чуть не выронила из рук свою ношу.
– Что уж это, Вукоша, не написал, в какой день приедешь! Ждали тебя, сами не знаем – когда!.. Проголодался, чай?
Вукол, смеясь, обнял ее и, перенимая у нее из рук холодное мясо на кружочке, сказал:
– Еще бы! Всю ночь ехали! Нет ли хлеба, обязательно черного, с солью и горчицей?
– Батюшка ты мой! Как не быть? Пойдем в кухню! Вовочка-то спит еще!
Они вошли в маленькую кухню, в окне которой уж играло восходящее солнце.
– Как у вас тут хорошо, весело, солнечно. Ах, мама, мама!
– Ну что ты – совсем, что ли, в Кандалы теперь?
– Совсем, мамаша! На докторское место!
– Ну, слава богу! – На глазах у нее навернулись слезы.
Вукол нарезал ломтиками мясо, хлеб, нашел горчицу и с деревянной тарелкой в одной руке, с горчицей в другой направился в маленькое зальце. В это время из соседней комнаты выскочил Вовка в туфлях, брюках и нижней рубашке. Оба, сами не зная отчего, радостно засмеялись. Вовка крепко обнял брата, тот покорно поднял кверху обе руки, чтобы спасти горчицу и тарелку.
Вовка взглянул на съестное и расхохотался ядреным, раскатистым хохотом, так громко и заразительно, что и Вуколу стало весело. Смеялся Вовка задушевно, искренно и неудержимо, во всю грудь, открывая два ряда крепких белых крупных зубов.
Его веселило, что закуска, за которую принялся проголодавшийся Вукол, придала их встрече прозаический оттенок.
– Хо-хо-хо! – грохотал Вовка басом, хватаясь за бока. Хохот его раскатился по всему дому и в тишине деревенского утра был слышен в деревне. – Черт те дери и с горчицей-то! Вся трогательность к черту! Хо-хо!
Он долго не мог всласть нахохотаться. Старший брат глухо вторил ему с набитым ртом, смеясь ребяческому смеху Вовки. Вовке двадцать пять лет, но он смешлив по-прежнему. Высокий, худощавый и широкоплечий, одного типа с братом, блондин с чистым, белым, открытым лицом, со звездой во лбу, Вовка производил теперь впечатление чего-то устойчивого, сочного и ядреного.
За чаем он стал рассказывать о школе и своих учениках. Лицо матери светилось счастьем.
