На широкой песчаной площади стояла большая красная кирпичная церковь, площадь стала больше, и дома кругом почти все изменились, за исключением волостного правления. Рядом, на месте старой министерской школы, возвышался двухэтажный каменный дом с вывеской, над которой водружен был большой золоченый крест. По другую сторону виднелись недавней постройки бревенчатые здания двух школ – мужской и женской – и длинное приземистое здание больницы.
На углу стоял посеревший дом Челяка, а через площадь, на другом углу – шатровый, под зеленой кровлей, зажиточный дом Оферова Алексея.
Дом был освещен ярче, чем мужицкие избы. Даже с улицы был виден в большие окна парадный зал с двумя высокими трактирными трюмо и венскими стульями, расставленными в скучном однообразии вдоль стен, оклеенных шпалерами. В доме царствовали чистота, тишина и скука.
В зале за столом сидел сам хозяин, углубившись в чтение. У него было обыкновенное мужицкое лицо с небольшой серенькой бороденкой, покрытое, как налетом, сетью мелких морщин. Руки не по росту большие, узловатые, фигура в просторном пиджачном костюме – коренастая.
Он держал в руках только что полученное письмо и, перечитав его два раза, вздохнул. Потом прислушался. Через минуту опять – скорее чутьем, чем ухом – ощутил чьи-то шаги и оглянулся: кто-то пришел, разделся в прихожей и кашлянул. Старик воззрился.
– Здравствуйте! – сказал вошедший, близко подходя к нему.
Оферов поднял голову и уставился на гостя в недоумении: незнакомый молодой человек.
– Здравствуйте! – повторил гость. – Я уж третий раз подаю голос, а вы будто не слышите?
– Не слышу и есть: еще на свадьбе Неулыбова уши-то заложило, глуховат я с той поры. Говорите громче.
– Моя фамилия Бушуев, – повысил голос гость. – Только что с поезда. Письмо получили?
Лицо Алексея расплылось в улыбку.
– Письмо? Насчет вас? милости прошу!
Он встал и, пожав руку гостя, показал на стул. Оба сели.
– Вы, значит, тот самый писатель Бушуев, который в нашей губернской газете пишет? – Он близко подвинулся к гостю. – По каким делам в наши-то места? Надолго ли?
Оферов внимательно осмотрел невзрачную фигуру в суконной блузе, с длинными волосами, с длинным носом и маленькой бородкой.
– Очень просто! – придвигаясь к глухому, сказал писатель. – Теперь по всему государству аресты да высылки идут. Вот и меня выслали! Хе-хе! назначен я сюда на временное жительство. Квартиру мне надо!
Оферов заволновался.
– Вот оно какое дело-то! У меня-то негде, семья. У Челяка разве? Слыхали про него? Так у него две учительши живут, а вот к Федору Неулыбову – небось говорили вам про такого? В самый бы раз тебе!.. Воротился он из Сибири-то! Живут бедно, ему бы на руку было! Весь перед у него все время пустой стоял, да вот недавно доктор приехал, молодой, одинокий, у него и поселился. Уж не знаю, как и быть! Надо послать за Челяком, он запряжет лошадь и съездим: Неулыбов-то далеко, на том конце живет!
Они вышли в переднюю. Хозяин тотчас же послал работника за Челяком. Потом перешли в небольшую столовую, сели за стол.
– Как у вас тут тихо, на селе-то! – сказал приезжий. – Словно вымерли все.
– Тихо? – переспросил Оферов. – Это снаружи тихо, а ежели узнать да вникнуть, – он махнул рукой и покосился на окошко, – не больно тихо у нас.
– А что?
– Волнение пошло в народе… шатание ума! Почитай что в каждой избе дети с отцами на ножах – палачутся! На сходе стон стоит! Разбились на партии, и каждая, значит, свою линию гнет! Чуть не до драки! Зашевелился народ – обедняли все, озлились. Земский начальник разжигает: если шапку перед ним не снимут – человек по двадцать в арестанку сажает. Да у нас сроду никто не ломает шапки ни перед кем, окромя своих. Урядник парней да девок с улицы разгоняет – песни петь не велит! Вот оно и тихо. А внутри – кипит у каждого!
Ему не хотелось говорить громко, и он все ближе и дружелюбнее наклонялся к писателю.
– Какие же у вас на сходе партии? – улыбкой спросил Бушуев.
– Да оно не на сходе только, а везде и во всем. Само собой, особо вредная для всех партия – это земский начальник, старшина с писарем, урядник да попы: на них все восстают! Ну, не ладят с ними, конешно, учителя и учительницы министерских школ, а против этих учителей опять же преподаватели учительской семинарии духовного ведомства, которая церковно-приходские школы обслуживает: видал каменный дом с крестом над вывеской? Насильно за наш счет начальство выстроило. А мужики ото всей своей бедности строят свои школы, да и на тебе! С ума сошли! Больницу выстроили! В семинарии все учители – попы. Ну не любит их народ. Попы теперь то же, что полиция. Но самая главная партия – это мужики, куда и мы с Челяком примыкаем. Мужики тоже разделяются: есть еще «трезвенники», мужицкая молодежь, эти горячатся очень, а мы умеренные – ведем линию исподволь.
Он помолчал, окинул собеседника испытующим взглядом умных, но уже тусклых глаз, расчесал пальцами бороду и другим тоном сказал:
– Сразу-то все не расскажешь… вот поживешь у нас – все узнаешь!
