Чуть не всю ночь шла запись на получение оружия. Записалось до трехсот человек. Для небольшой деревни это было много. Оружие заранее привезли из укромного, тайного места в деревню и раздавали в Народном доме. Деревня вооружилась. Этой же ночью Лаврентий и Солдатов выехали в город.
Погром сельской интеллигенции дал его вдохновителям отрицательные результаты: в Кандалах, как и в городе, организовалась боевая дружина, выгнавшая «черносотенцев» вон из села и с боем долго гнавшая их за селом при общем сочувствии населения, политические взгляды которого сильно изменились.
На похороны учительницы Александры Михайловны, скончавшейся в городской больнице, была послана депутация от села Кандалы, возложившая венок на ее могилу, а в газете под известным псевдонимом, за которым скрывался Клим Бушуев, была напечатана пламенная статья, посвященная ее памяти.
Депутация «трезвенников» с участием Лаврентия посетила Вукола Буслаева, все еще лежавшего в городской больнице, выразила ему сочувствие и извинение от имени всего населения Кандалов и просила по выздоровлении вновь занять временно оставленный пост.
Начальство не сомневалось, что руководителями крестьянского движения в приволжских селах и деревнях были местные сельские интеллигенты. Первым был изъят из деревни ссыльный писатель Клим Бушуев.
По распоряжению жандармского управления он получил разрешение вернуться на жительство в город.
К поезду, с которым отправлялся Клим, собралась большая толпа местных крестьян. На проводы пришли даже те наблюдатели, которым до этого приказано было сторожить ссыльного. Они и теперь с неизменным благожелательством дружелюбно разговаривали со своим бывшим поднадзорным. Когда вся толпа прихлынула к подошедшему поезду, а Клим, улыбаясь, уже стоял на площадке вагона, – ямщик Степан Романев – головой выше всех – неожиданно для себя зычным голосом сказал:
– Щасливой пути тебе, Клим Иваныч! Как они ни кричи, как ни рычи, а быть Пахому такому!
– Га-га-га! – сочувственно поддержали оратора провожавшие.
– Котора рука крест кладет, та и нож точит! – продолжал Степан. – А твое слово – слово, тяжельше золота весит, пуще ножа режет. За правое дело стой смело, милай, а уж мы те поддержим, мы те не выдадим! пуще нашего разгромил ты погромщиков!.. куды река поплыла, там и русло будет!
Поезд медленно тронулся, но оратор успел закруглить свою речь:
– Поклон Вуколу Елизарычу передай ото всех нас!.. Долой самодерж…
Громогласное «ура» заглушило его последние слова.
Вечером, когда в городе уже горели огни, Бушуев приехал с вокзала на свою прежнюю квартиру, где снимал комнату, в которой оставил на попеченье хозяйки большой шкаф с книгами – единственным своим имуществом. Клим изредка приезжал «на обыденку» в город – проведать свою библиотеку. В запертом шкафу книги оказались в целости.
В комнате все было прибрано, все в порядке: кровать, письменный стол, книги, поблескивающие сквозь стеклянные дверцы золотым тиснением переплетов. Клим любил свое одиночество: в поздние часы, когда все в доме и городе спало, когда с улицы не доносилось ни единого звука и только в ночную тишину падали протяжные вздохи церковного колокола, отбивавшего часы, Клим вынимал из шкафа любимых поэтов и философов. Комната наполнялась милыми призраками. В их обществе он чувствовал себя свободным и смелым. Стоило припасть к роднику их творчества, к обилию и богатству их чувств и мыслей, как в нем закипали его собственные мысли и чувства, вставали яркие образы. Из-под пера этого замкнутого, несловоохотливого человека, на людях такого незначительного и робкого, лились смелые, гордые мысли, рождались пламенные, сильные слова. Он перечитывал Гейне, Байрона, Лермонтова, Гоголя, Достоевского и других великих страдальцев пера, рукой которых, несомненно, водил дух гордости и великого гнева. Климу казалось, что и он спутник этого вечно бунтующего духа.
Вспомнился литературно-вокальный вечер в Петербурге, успех стихов, овации исступленной многотысячной толпы, перешедшие в скандал и закончившиеся полицейским протоколом. Стихи были брошены тогда в толпу, как искры в порох, даже в судьях возбудив тайное сочувствие: в результате суда Кирилл и «граф» отсидели всего только две недели под арестом, а об исчезнувшем авторе стихов словно позабыли. Впрочем, отчасти в связи с этим он был отправлен в Кандалы по секретной телеграмме из Петербурга.
