– Да, ведь какие времена-то, господин Бушуев? Вот, к примеру, и я в жандармах состою, простой, бедный человек, а промежду прочим – дочка у меня на курсах учится в Петербурге и, слышно, на демонстрации арестованная – в тюрьме сидит, а я жандарм! Хорошо, что не мне пришлось ее в тюрьму сопровождать, а то и эдак бывает! Время такое! Знаете, что я вам, господин писатель, – хотите верьте, хотите нет, – один на один скажу? Все нынче сочувствуют вам, революционерам!.. Да иначе и быть не может, когда оно так перепуталось! Вот хотя бы их благородие – господин Битепаж – им все равно, с кого жалованье получать!.. Будете вы у власти – они и к вам пойдут!.. Пристрастия к этому самому самодержавию у них тоже нет никакого! Знаем мы! Этот еще из порядочных, а то есть такие – не дай бог! На все готовы!
Ловкой, гибкой походкой вошел Битепаж и вслед за ним Мандрыгин – передал портсигар.
– Курить разрешите?
– Пожалуйста.
Гость закурил и галантно протянул портсигар хозяину.
– Не курю!..
– Хорошо делаете! Итак, будьте любезны, вы уже сами нам все предъявите, больше для формы, уверен, что за вами ничего особенного не окажется.
Обыск был произведен весьма поверхностно и быстро. Мандрыгин и жандарм действовали.
– Скажите – если можно, – по какому поводу ваш визит? – спросил Клим.
Битепаж помолчал.
– Собственно – на общем основании, время такое, оружие ищем! У вас, надеюсь, ничего огнестрельного нет?
– Ничего, кроме вот этого! – Клим указал на перо и чернильницу.
– О, это, если хотите, самое страшное оружие, но отнять его – не в наших силах, это значило бы остановить мысль человеческую, а такого предписания мы не имеем!
Битепаж с легким поклоном щелкнул шпорами.
– Еще раз извиняемся! Рад был случаю познакомиться с популярным писателем нашего города!
С облегченным сердцем закрыл за ним дверь Клим Бушуев: позабыли заглянуть за портьеру – иначе взяли бы рукопись! Поди тогда – выручай ее из жандармских лап!
Оружие им надо! Поэт вынул рукопись и, прижав ее к груди, погладил с нежностью, как живое существо.
Вдруг скрипнула дверь, он вздрогнул и обернулся.
В дверях стоял Битепаж.
– Опять забыл портсигар… – начал было он и замолчал: лицо его «окрысилось».
В одну секунду офицер бросился к писателю и, как железными клещами, схватил его за обе руки. Рукопись упала на пол и раскрылась.
Бушуев побледнел.
– Ах! – сказал Битепаж, отдернув руки, с прежней любезностью нагибаясь к упавшей тетради и поднимая ее, – извините, пожалуйста, нам теперь везде это самое оружие чудится! Бумаги какие-то?
– Беллетристика! – мрачно проговорил Клим. – Рукопись, приготовленная для печати; интереса для вас не представляет!
– Беллетристика? Отчего же? Нет! Наоборот, очень интересно! Я большой поклонник беллетристики! И как она не попалась нам? Где-нибудь спрятана была, ах вы-ы! Скрытный какой! – Жандарм укоризненно покачал головой.
– Нигде не была спрятана, на подоконнике лежала.
– Что вы говорите? Эт-то з-за-м-мечательно! Бывает и на старуху проруха! Уж этот мне Мандрыгин! Нет, вы мне позвольте захватить с собой такую интересную вещь! Только вы не беспокойтесь! Что бы тут ни было написано – все в целости будет возвращено! О-об-бязательно! Как же! Рукопись талантливого писателя! За честь почтем, но мы обязаны просмотреть ее!.. Пронумеруем, приложим нашу печать и возвратим!
– Вы понимаете ли, – обессиленным голосом, почти шепотом, задыхаясь, говорил Клим, – рукопись нужна мне… ее немедленно надо отсылать… да вы и не можете препятствовать ее напечатанию в легальном журнале… Вы только отнимете у меня время!.. Кроме того, у меня это единственный экземпляр… Черновиков не сохранилось… Что будет, если в вашем учреждении она затеряется? Поймите, что это труд всей моей жизни!
– Понимаю, понимаю! – уже с некоторым нетерпением возразил Битепаж. – Сейчас я выдам вам расписку в получении рукописи и, право же, головой отвечаю за нее!
Дальнейшее препирательство было бесполезно. Подполковник черкнул расписку, тщательно обвязал рукопись бечевкой и, элегантно раскланявшись, вышел с малиновым звоном шпор. Клим почти без чувств повалился в кресло. Сердце до боли тяжело колотилось в его сухощавой груди.
вспомнились ему стихи Некрасова.
Время было тревожное, кипучее. Газета не снижала революционного тона, а, наоборот, повышала его. В городе шли повальные обыски и аресты.
