Георг фон Хартманн, в то время художественный руководитель Фридрих-театра, поставил спектакли «Джанни Скикки» Пуччини и «Сила судьбы» Верди, и они пользовались успехом. В эпоху Хартманна театр в Дессау процветал, что не в последнюю очередь объясняется смелостью, с какой местные жители относились к новой музыке. Пауль Клее постоянно приглашал трех членов театрального оркестра, чтобы играть с ними квартетом.
В Баухаусе тоже бывали концерты высочайшего уровня. К радости баухаусцев, здесь гастролировали Эдуард Эрдманн и Адольф Буш.
Хёсслина мы видели еще во время нашего первого визита в Дессау, когда по просьбе Гропиуса знакомились с условиями переезда Баухауса. Воспользовавшись возможностью, он пригласил нас на обед. Его жена, темпераментная женщина, в прошлом оперная певица, непринужденно заявила: «Я знаю, что Баухаус — прибежище сектантов, последователей маздазнан».
Маздазнан — европейская ветвь древнеперсидской религии маздаизма, родоначальником которой был Заратустра{127}. Она вновь заявила о себе после Первой мировой войны как альтернатива традиционным вероисповеданиям и была характерна пищевым воздержанием и вегетарианством.
Мы улыбнулись, потому что члены семьи Мухе действительно были приверженцами системы маздазнан. Мухе покраснел. Кандинский спас ситуацию, сообщив хозяевам, что наши друзья Мухе как раз к ним и относятся. Госпожа Хёсслин выглядела несколько озадаченной. «Надеюсь, проблема быстро разрешится», — сказала она и внесла блюда, среди которых были явно противоречившие правилам маздазнанцев.
Последователи маздазнан давали Кандинскому повод отпускать шуточки. Когда мы шли гулять, начинало порой довольно противно пахнуть чесноком. «Запашок идет от шайки Иттенов или Мухе», — говорил он и спешил убраться подальше от чесночной ауры.
В Дессау стекались знаменитости международной музыкальной сцены. Например, виолончелист Грегор Пятигорский, Бела Барток, Рудольф Сёркин, Рихард Штраус, Адольф Буш и известный венгерский скрипач Йожеф Сигети.
Наше знакомство с Сигети было довольно курьезным. Он должен был выступать с гастролями в Дессау, и его имя повсюду красовалось на афишах. В программе был заявлен скрипичный концерт Бетховена. За несколько недель до выступления Сигети Кандинский подарил мне граммофон. Госпожа Клее, узнав об этом, решила помочь мне советом с выбором пластинок — я пополняла свою коллекцию. «Знаете, — сказала она, — я недавно слышала фантастическую граммофонную запись одного скрипача, его зовут Сигети. Советую купить его записи». На следующий день мы с Кандинским и госпожой Клее отправились в один из дессауских музыкальных магазинов купить пластинки.
Кандинский старался делать все возможное, чтобы я не скисла в Дессау, и время от времени ездил со мной в Берлин, где мы покупали то, чего нельзя было достать в нашем городе. Там мы восполняли пробелы в музыке, театре и литературе. Берлин был городом искусств, кипящим котлом, постоянно извергающимся вулканом. Мы уже было собрались в Берлин и даже купили билеты, когда в Дессау появились анонсы выступления Сигети. Я растерялась, потому что мне непременно хотелось побывать на этом концерте. Кандинский сразу решил, что в Берлин мы поедем ненадолго и успеем вернуться к концерту.
Когда мы возвращались из Берлина в Дессау, в наше купе вошел элегантный человек с приятной внешностью и занял место напротив. Едва поезд тронулся, мы обратили внимание на то, что двери купе остались незапертыми. «Двери еще открыты, давай закроем их», — обратилась я к Кандинскому по-русски. Господин напротив повторил с акцентом: «Двери еще открыты, давай закроем их», после чего встал и захлопнул их.
Мы были удивлены и больше не обменялись с незнакомцем ни словом. Подъехали к Дессау. «Это, должно быть, Дессау», — сказала я Кандинскому. «Нет, еще нет, только через одну», — сказал господин на ломаном русском.
И тут меня разобрало любопытство. В меня закралось подозрение, что мы едем в одном купе с Сигети (на багажной полке я заметила скрипичный футляр). «Я думаю, — прошептала я Кандинскому на ухо, — это Сигети. Может ты его спросишь?»
— Простите, пожалуйста, вы, случайно, не господин Сигети? — тут же осведомился Кандинский.
— Да, я Йожеф Сигети.
— А я Кандинский.
— О, я так рад! Я знаю все ваши книги и видел ваши картины, — сказал Сигети.
— А мы очень ждем вашего концерта, даже специально вернулись раньше из Берлина, — сказала я.
— Надеюсь, вы не будете разочарованы, — скромно ответил он.
И нам не пришлось разочароваться. Сигети, выступавший на этом концерте первым, оставил незабываемое впечатление. Искушенные и избалованные дессауские любители музыки приветствовали маэстро восторженными аплодисментами.
После выступления Сигети в нашу ложу, которую мы делили с семьей Клее, вошел художественный руководитель театра Хартманн. «Сигети просит вас пройти в директорскую ложу, он бы очень хотел сидеть рядом с вами», — сообщил он нам. Кандинский принял приглашение, и мы пошли.
