Баухаус и в Дессау был заветным эльдорадо для художников, архитекторов, композиторов, скульпторов, ученых и писателей. Они приезжали из городов Германии и из заграницы, чтобы получать и чтобы отдавать. Баухаус завораживал каждого, и эта магия сохранялась, пока существовала Школа. Из всего потока гостей я бы хотела вспомнить лишь нескольких: Адольфа Буша, Я.-Й. Ауда, Ханса Дриша, Игоря Стравинского, профессора Гидеона, Глеза.
Художник Альбер Глез взволнованно рассказывал о новой французской живописи, а поскольку не все в Баухаусе понимали французский, пригласили Вилла Громана, он приехал с супругой из Дрездена, чтобы переводить доклад. Громаны тоже входили в общину Баухауса, они дружили с большинством местных художников и особенно тесно — с Кандинским и Клее.
Вилл Громан, знаток живописи Клее и Кандинского, сражался за творчество обоих художников острым пером критика. Ему принадлежит одна из важнейших книг, написанных о Кандинском, и для меня его монография{131} — основной труд, посвященный искусству художника. На приведенные в его книге факты, вне всякого сомнения, можно полагаться.
В Дессау Кандинский переживал необычайный творческий подъем, этот период был, скорее всего, самым продуктивным в его жизни. Между 1925 и 1933 годами были созданы 289 акварелей и 259 картин. Каждый лист, каждый холст — законченное произведение. Я восхищаюсь, прежде всего, физической силой, позволившей достичь таких невероятных результатов. После драматического периода, длившегося с 1910 по 1919 год, наконец начался период созидания. Картины отличаются четкой конструкцией и напоминают архитектурные сооружения, что дает повод говорить об «архитектурном» периоде творчества, начавшемся еще в Веймаре. Между 1925 и 1928 годами выделяется так называемая «эпоха круга». На годы работы в Дессау выпадает и открытие Кандинским романтической абстракции. В ней он проявляет себя как великий поэт, создающий живописные поэмы нежными чувственными красками, достигший совершенства художественного почерка и в акварели, и в живописи.
В эти годы он постоянно участвовал в выставках, и наконец музеи стали покупать его произведения. Как вице-директору Баухауса Кандинскому приходилось решать огромное множество административных и организационных задач. Кроме того, были еще занятия в его частном классе живописи.
Еще в Веймаре Кандинский получил от Гропиуса разрешение организовать частный живописный класс. Это разрешение распространялось и на его коллег Клее и Файнингера. Он сказал Гропиусу: «Я знаю многих учеников, которые хотели бы лучше ознакомиться с моей живописью, а также с живописью Клее и Файнингера. Мы не должны им в этом отказывать. Художники согласны, и вы тоже должны дать свое согласие». Гропиус разрешил занятия без промедления.
Макс Билль, посещавший частные уроки Кандинского, рассказывает: «В начале первого семестра Кандинский читал лекции и давал теоретические упражнения. Кроме того, существовал его свободный живописный класс для преуспевающих учеников, в который я впоследствии записался. Занятия живописью не входили в официальную программу Баухауса, но у меня была потребность заниматься искусством, ведь здесь преподавали знаменитые художники: Кандинский, Клее, Файнингер, Шлеммер и Мохой-Надь».
Впрочем, как сообщает Билль, в частный живописный класс Кандинского доступ был открыт не каждому: «Попасть в один из трех живописных классов (Кандинский, Клее, Файнингер) ты мог, лишь если тебя принял сам мастер, для чего необходимо было показать ему свои работы. Каждый приносил в класс то, что сделал, дальше шло обсуждение. Кандинский говорил, что он думает о представленной вещи. Потом обсуждали, удалось ли достигнуть задуманного. Основополагающим при этом была постановка цели самим учащимся. Мастер мог лишь указать, какой из вариантов он предпочитает.
Это было время, когда Кандинский и Клее во внешних проявлениях творчества максимально приблизились друг к другу. Я посещал оба живописных класса. Критерии оценки, применявшиеся Кандинским и Клее, различались, что было для меня особенно полезным».
Высказывание Билля очень показательно. Он вспоминает и о терпимости, свойственной Кандинскому: «В живописном классе Кандинского были в основном ученики, которые работали приблизительно в том же направлении, что и он. Я работал иначе. Тогда я находился под влиянием Клее, но пошел к Кандинскому. Однажды он зашел ко мне в мастерскую посмотреть, над чем я работаю. Это были картины, тематически более близкие к Клее. Он сказал мне: „Я очень высоко ценю Клее, но у меня другое представление о вещах“. Однако в своей оценке он был объективен. Из его оценки я принял лишь то, с чем был согласен сам. Потом он говорил еще о возможных способах работы — но не о ее содержании»{132}.
