На приеме, устроенном после концерта в честь Сигети и Артура Ротера, дирижировавшего оркестром, мы узнали, почему скрипач разговаривал на русском: он был женат на русской. Сигети жил в Париже, и когда мы туда переехали, между ним и Кандинским завязалась дружба. Этот скрипач был настоящим эстетом и понимал тонкости искусства, что делало его игру открытием, откровением, разгадкой.
Необычным образом мы познакомились и с Хоаном Миро. У меня есть что-то вроде шестого чувства. Когда я вижу, читаю или слушаю произведение того или иного автора, я могу — хотя и смутно — представить себе его личность. Так было с Сигети, так получилось и с Миро.
Мы жили уже в Париже, и как-то раз Пьер Лёб пригласил нас на коктейль. Сев в метро у Пон-де-Нёйи, мы должны были сделать пересадку на Площади Звезды. Когда мы сели, в вагон вошел невысокий мужчина пугливого вида и сел напротив. Взглянув на него, я подумала: «Это Миро», о чем тут же сказала Кандинскому, но он, видимо, не поверил мне. Мы вышли из вагона, и мужчина опередил нас, а когда мы подошли к квартире Лёба, он первым позвонил в дверь. Тот открыл и сказал: «А, прекрасно! Сразу и Миро, и Кандинский».
В этот вечер у Кандинского и Миро была возможность пообщаться. Они устроились за столом в уголке и немного поболтали — именно поболтали.
Веймарская традиция знаменитых праздников Баухауса продолжилась и в Дессау. Еще в Веймаре сформировалась капелла Баухауса, которая была украшением музыкальной программы дессауских вечеров. К тому времени она стала уже настолько известна, что получала приглашения из разных городов Германии.
2 декабря{128} 1926 года в актовом зале Баухауса в Дессау состоялось торжественное освящение нового здания, и этот день стал самым блистательным в истории Баухауса. В празднике участвовали более тысячи гостей из Германии и из заграницы. Пресса отозвалась об этом мероприятии как о культурном событии особой важности.
Участие в празднике было для Кандинского скорее обязанностью, подобные торжества он не очень любил. Зато сами ученики радовались его присутствию, о чем свидетельствует в частности Ханнес Нойнер, бывший ученик школы: «Лишь когда на празднике появлялся Кандинский с супругой, он становился настоящим праздником. Они были особым „лакомством“». Дорогим гостем на праздниках Баухауса был и молодой принц Анхальтский, прекрасный танцор.
В Веймаре мы не имели возможности устраивать большие приемы — наша квартира была слишком мала для этого. Дессау же ситуация изменилась, и мы смогли, наконец, приглашать многочисленных друзей.
Дважды в год в нашем доме бурлили события — на Новый год и во время карнавала. На Новый год мы приглашали обычно несколько семей: Клее, Гроте и Альберсов. Иногда к гостям присоединялись Мухе с женой. Кандинский, обычно никогда не танцевавший, на Новый год делал исключение. К полуночи он превозмогал себя, как и Клее, и шел со мной на танцевальную площадку. Нашим коронным танцем всегда был вальс Штрауса «Голубой Дунай». Я готовила гостям холодные закуски, с которыми подавали шампанское. А 24 декабря мы праздновали в узком кругу — только с семьей Клее.
Особым событием для нас, наших друзей и знакомых стал день 8 марта 1927 года{129} — день, когда мы с Кандинским получили немецкие паспорта. Это действительно был повод для радости. К тому, что мы вдруг из русских превратились в немецких граждан, мы относились как к чистой формальности и продолжали считать себя русскими. По-настоящему важным было обретение свободы. Немецкие паспорта обеспечивали свободу передвижения, и хотя мы никогда не ощущали себя запертыми в клетке, теперь мир показался нам безграничным, что означало очень многое. С этого момента мы могли путешествовать за пределами Германии. Великую радость по этому поводу мы, разумеется, разделили с друзьями. Так что у нас дома был устроен костюмированный праздник, и каждый приглашенный должен был явиться в маскарадном костюме.
Режиссуру вечера взял на себя Оскар Шлеммер. Он нашел для преподавателей подходящие костюмы в Театральном фонде Дессау. К сожалению, точно не припомню их. Помню только, что Клее был восточным шейхом, Файнингер выбрал наряд махараджи, Мохой-Надь надел униформу князя Леопольда Анхальтского. Герберт Байер выступал в военной форме принца Анхальтского. Кандинский же придумал себе веселое сочетание — баварские шорты, а сверху фрак. Марсель Брёйер доверился фантазии и сшил костюм, пародировавший моду разных времен. На мне же было довольно вызывающее короткое тюлевое платье.
Главным событием вечера было наше официальное крещение, которое взял на себя Людвиг Гроте, вскоре после переезда Баухауса из Веймара в Дессау назначенный директором музея{130}. Вайнфельд, член баухаусской общины, находчивый и остроумный молодой человек, произнес хвалебную речь, во время которой присутствующие покатывались со смеху.
