— От восемьдесят три года, — пробурчал Макнейр. – Между прочим, полжизни на правительство работал.
— И научил тебя всему, — утвердительно произнёс Поттер.
— Ну.
— Но как же так можно?
— Что?
— Делать из внука… — тут он осёкся, и непроизнесённое слово повисло в воздухе, словно облачко едкой каминной сажи. Убийца.
Макнейр хмуро смотрел в ответ. Объяснять он не умел. Вот дед, тот бы смог…
— Смотри на этот нож, — Иннес поворачивал лезвие, холодная сталь ловила отблеск закатного солнца. Они сидели на крыльце. Дневные упражнения были закончены, и теперь – Уолли знал – настало время для других уроков. — Видишь? – продолжал дед. – Это ты.
— Я?
— У людей есть страх, ненависть, зависть, гнев. Они хотят убивать, но не желают пачкаться, боятся принимать метку смерти. И вот они решили, что если убивать будет другой человек, да ещё и по закону, то это правильно, справедливо и ничем им не грозит.
— А это грозит? – настороженно спросил Уолли.
— Не знаю. Не уверен, — дед улыбнулся. – Мы сейчас не о них. Смотри, — он прижал ладонь к широкому лезвию, — это сталь. Твёрдая, непроницаемая, — его голос стал певучим, словно у сказителей древности. – Грязь мешается с грязью, ржавчина разъедает слабый металл и превращает в труху. Так было и так будет. Но стали нет до этого дела. Грязь не сможет проникнуть в неё, и ржавчина не запятнает. Если ты твёрд и неизменен, то ты чист. Перед собой и перед тем, кто зачем-то придумал и сталь, и ножи, и то, что ножи должны прерывать жизнь. Перед тем, кто держит все ножи.
— Ты про Смерть? – прошептал Уолли.(2)
— Ну, можешь его так назвать, — дед, щурясь, посмотрел в небо. – Возможно, для нас это и есть Смерть. Я хочу лишь сказать, — он вложил нож в руку Уолли, — что грязь вокруг не твоя. Из кого-то получается плотник, садовник или пахарь. Из кого-то не получается ничего – ряска в стоячей воде. Ну а ты нож. Таким ты создан, и таким хорош, — он рассмеялся над получившимся стишком. – Ты хорош, когда ты на своём месте…
Всё это Макнейр мог бы пересказать Поттеру, если б язык был подвешен. А так всё объяснение свелось к одной фразе:
— Кто-то должен это делать.
— И никогда не хотелось изменить всё? Быть кем-то другим?
Макнейр передёрнул плечами. Что за дурацкий вопрос.
— Рыба не может стать птицей, — сказал он, чувствуя, что начинает терять терпение. — Если только очень хреновой.
— Понятно, — протянул Поттер. – Понятно…
Он опять глянул на фото, потом на аккуратно разложенные ножи, на Макнейра. Знакомый колючий взгляд из-под взъерошенной чёлки.
– И тебе нравится? Нравится убивать?
— А тебе нравится ходить? Или говорить?
— Это не одно и то же! – Поттер внезапно разозлился. — Как можно сравнивать?!
— Значит, ни черта ты не понял!
Поттер вскочил, резко захлопнул папку, но – хватило ума – на полку поставил бережно, и вышел. Почти сразу же над головой раздались шаги, Поттер метался туда-сюда по комнате как заведённый. И чего бесится, подумал Макнейр. Он взял тесак и поднёс к лицу, привычно вглядываясь в широкое лезвие.
Светлая сталь затуманилась от учащённого дыхания.
На следующее утро снаружи развиднелось. Поттер окопался наверху, а Макнейр, припомнив его слова про диабет, решил вместо завтрака потренироваться. Жир на его стальных мышцах прижился бы не раньше, чем через полгода праздной жизни, но сноровку терять не следовало. Он надел старые кожаные штаны, взял сумку с оружием и вышел на задний двор.
Мишенью служила доска, накрепко прибитая к столбу. Истыкана она была так, что ножи с трудом держались в разлохмаченном дереве. Надо было заменить. Пока менял, вспомнил, как дед учил особому удару: закрепил такую же доску, только потоньше, и предложил пробить её кулаком. Потом-то стало ясно, что весь фокус в терпении, но сразу он не сообразил и сильно поранил руку. Дед носился с ним как с хрустальным: промывал рану, закармливал сладостями и даже читал вслух. Но когда рука зажила, подвёл к доске и велел попробовать ещё раз. На тренировках дед его не жалел. И правильно, иначе не научишь.
Макнейр провёл во дворе всё утро. Метал ножи с одной и двух рук, в прыжке и с кувырка, из-за спины и с разворота. Потом взял тесак и битый час махал им, укладывая воображаемых врагов. В окне на втором этаже мелькнул Поттер. «Паршивец, в мою комнату влез», — подумал Макнейр, но не стал прерывать тренировку. Наконец, усталый и довольный, он убрал оружие и подошёл к колодцу. Хотел попить, в результате окатился прямо из ведра. От ледяной воды ломило зубы, кожа вспыхивала красными пятнами. На миг он ослеп от повисших на ресницах капель, а когда проморгался, то увидел стоящего неподалёку Поттера. Видимо, он решил понаблюдать за тренировкой вблизи.
— Я не разрешал тебе выходить из дома, — проворчал Макнейр, стряхивая капли с исчерченной шрамами груди. Поттер как-то растерянно мотнул головой, и Макнейр замер. Его взгляд – не равнодушный, не злой, не настороженный. Другой. Этот взгляд заставил Макнейра открыть рот и сказать:
— Иди наверх.
— Зачем?
— Я тебя трахну. И не вздумай брыкаться, хуже будет.
