Если отбросить в сторону иронию, Кант действительно заинтересовался работой. Гаман ответил на следующий же день. В книге четыре положения: 1) История творения мира, то есть как раз «древнейший документ», имеет своим источником не Моисея, а первоотцов человеческого рода. 2) Ее не стоит понимать как лишь поэтический текст; на самом деле она достовернее и подлиннее любого физического эксперимента. 3) Она является ключом ко всем тайнам цивилизации и достаточной причиной различия между цивилизацией и варварством. 4) Чтобы ее понять, нужно не больше и не меньше, как отказаться от современной философии. Неудивительно, наверное, что и после этого Кант все еще не понимал работу. В следующем письме он решил, что главная мысль Гердера заключается в утверждении, что Бог дал людям язык и вместе с ним все начатки науки. Первая книга Моисея раскрывает эти начатки и потому является самым надежным и ясным документом. Но: «Каков смысл этого древнейшего свидетельства?» И откуда нам знать, что он подлинный и чистый? Гаман вновь ответил, но едва ли исполнил желания Канта. Толкования и понимание – дело Господа. Чтобы понять природу, надо принять слово Божье. Обмен письмами, кажется, заканчивается на том же, на чем закончилась их прежняя переписка. Ни физика для детей, ни физика для взрослых не может обойтись без веры. Гиппель писал Шеффнеру несколько позже, что «Канту совсем не понравился „Документ“, и единственное утешение я нахожу в том, что он совершенно его не понял»[891]. Канту нечего было сказать в ответ Гаману.
Ответ Канта Иоганну Каспару Лафатеру (1741–1801), одному из новых друзей Гердера, который хотел подружиться и с Кантом, подсказывает нам, какова была его точка зрения на эти предметы. Лафатер спросил Канта, что тот думает о его трактате о вере и молитве. 28 апреля 1775 года Кант написал: следует различать истинное христианское учение и вторичные сообщения о нем. Учение Христа совпадает с чистой моральной верой как верой в то, что Бог поддержит все наши искренние попытки вершить добро, даже если успех их может оказаться не в нашей власти. Восхвалять же учителя этой религии (Иисуса), как и просить благосклонности в молитве и почитании – несущественно[892].
Переписка между Кантом и Гаманом имела подтекст, который обычно совершенно игнорируют, а ведь Гаман в то время начал кампанию против Иоганна Августа Штарка (1741–1816), который прибыл в Кёнигсберг 28 сентября 1769 года, въехал в дом Кантера и жил «дверь в дверь» с Кантом[893]. Он был масоном, и ходили слухи, что он обратился в католичество. Штарк утверждал, что его посвятили в таинства масонства средневекового тамплиерства, и он преуспел в обращении ложи Кёнигсберга в ложу «строгого соблюдения». В то же самое время он успешно стал в Кёнигсберге профессором. В октябре 1773 года Штарк защитил диссертацию «О пользе старых переводов Священного Писания», а в марте 1774 года еще одну – на очень противоречивую тему «Языческие заимствования в христианстве». Там он утверждал, что христиане переняли множество обрядов у язычников и что многие христианские обычаи восходят к античным мистериям. Христианские обряды следует понимать в этом свете. Хотя, возможно, и не следует полностью от них избавляться, как того требуют меннониты, но следует провести их тщательную оценку, поскольку многие различия между конфессиями зависят именно от них. Однако не следует делать религию заложником такого рода внешних вещей. «Цель всех религий состоит в том, что они направляют взгляд людей от земли к небесам, что истинная добродетель, любовь к Богу и страх Божий произрастают в сердцах людей. Если даже внешние обряды впитывают в себя суть учения ради того, чтобы добиться этого, тогда религия достигла своей цели»[894].
Гаман посчитал, что ему бросили вызов. Заручившись помощью Кипке, он готовил опровержение[895]. Когда Гаман ответил на письмо Канта о «Древнейшем документе» Гердера 7 апреля, он жаловался, что богословский факультет дал «романо-апостоло-католическому еретику» и «крипто-иезуиту» степень доктора, и задавался вопросом, сможет ли он делать и то и то одновременно, то есть и защищать Гердера, и атаковать Штарка[896]. Кант отвечал:
