Кант был противником этой мысли. Он одобрял метод «Филантропина». В 1776 году он написал по просьбе Мотерби, «местного английского купца и моего очень дорогого друга», тогдашнему директору школы, Христиану Генриху Вольке (1741–1825), и попросил принять сына Мотерби в эту школу. В письме он заявляет, что «принципы г-на Мотерби наисовершеннейшим образом согласуются с теми, на которых основано Ваше учебное заведение, даже в отношении того, в чем оно дальше всего отстоит от привычных предрассудков [об образовании]». Подробно описав, что мальчик умеет, а чего не умеет, Кант указывает, что в «вопросах религии дух „Филантропина“ прекрасно согласуется с образом мысли отца [мальчика]». Отец не хотел бы, чтобы мальчика прямо учили «набожным действиям», а только опосредованно, «чтобы он мог следовать своим обязанностям как божественным заповедям». Не следует поощрять в молитве ни мольбы о благосклонности, ни лесть. Единственной заботой должна быть праведность. Именно по этой причине «нашему ученику пока что неизвестно, что такое набожное поведение»[906]. Кант, которого вместе с Грином приглашали каждое воскресенье в дом Мотерби, вероятно, приложил руку к обучению мальчика, и выражение «наш ученик» было не опиской.
«Филантропину» нужны были ученики. Постоянно требовались деньги. Соответственно, к его сторонникам часто обращались с просьбой привлечь учеников и пожертвовать деньги. Кант активно взялся помочь. Он не только позаботился о том, чтобы сын Мотерби пошел в эту школу, но и написал статью для
Форлендер считает «трогательным» то, как Кант в мельчайших деталях поддерживает «Филантропин». И все же вряд ли «трогательно» здесь – правильное слово. Форлендер не только умаляет участие Канта в этом деле, но и полагает, что в конечном счете такие мелочи не для «великих мыслителей». В действительности же в кампании Канта по реформе практического образования едва ли что-то можно посчитать мелким или неважным. Кант был приверженцем великого демократического идеала Просвещения. Как и его членство в недолговечном «ученом обществе» в шестидесятые годы, его участие в деле образования показывает, что он заботился о своих согражданах, лишенных знания «высших вещей». Он был не просто теоретиком Просвещения, а активно занимался его распространением в Кёнигсберге. Нетрудно себе представить, что думали об этом пиетисты и коллеги, близкие его старой школе, Фридерициануму. Активная поддержка им «Филантропина», должно быть, походила на пощечину.
В июле 1777 года в Кёнигсберг с визитом приехал Моисей Мендельсон, один из важнейших немецких философов позднего Просвещения[911]. Он был, возможно, главной силой на немецкой философской сцене в 1755–1785 годах. Его работы по эстетической теории и о природе и роли чувственности были особенно влиятельными, и было бы трудно понять развитие немецкой мысли от рационализма Вольфа до кантовского идеализма, не обратив пристального внимания на Мендельсона. Еврейская община Кёнигсберга приняла его как царственную особу, но и философская отнеслась к нему почти с тем же уважением. Кант и Гаман были особенно рады его видеть. После поездки в Мемель Мендельсон пробыл в Кёнигсберге еще десять дней (с 10 по 20 августа). Кант писал Герцу в Берлин:
