Сегодня отсюда уезжает Ваш и, как я себе льщу, мой дорогой друг г-н Мендельсон. Иметь в Кёнигсберге на постоянной основе как близкого знакомого такого человека, как он, человека такого мягкого темперамента, добродушного, ясного ума – это дало бы моей душе ту пищу, которой ей здесь так не хватает, пищу, которой мне с каждым годом все больше недостает. <…> Однако я не мог в полной мере воспользоваться этой единственной в своем роде возможностью насладиться столь редким человеком, отчасти из опасения потревожить его в его местных делах. Позавчера он оказал мне честь присутствовать на двух моих лекциях,
Можно лишь догадываться, что могло бы такое влияние Мендельсона изменить в критическом начинании Канта. Выглядела бы «Критика чистого разума», которую в то время усердно писал Кант, иначе? Мы, конечно, никогда не узнаем ответа на этот вопрос.
В «Пролегоменах ко всякой будущей метафизике» 1783 года Кант
…замечание Давида Юма было именно тем, что впервые – много лет тому назад – прервало мою догматическую дремоту и дало моим изысканиям в области спекулятивной философии совершенно иное направление. Но я отнюдь не последовал за ним в его выводах, появившихся только оттого, что он не представил себе всей своей задачи в целом, а наткнулся лишь на одну ее часть, которая, если не принимать в соображение целое, не может доставить никаких данных для решения. Когда начинаешь с обоснованной, хотя и незаконченной, мысли, доставшейся нам от другого, то при дальнейшем размышлении можно надеяться пойти дальше того проницательного мужа, которому мы обязаны первой искрой этого света.
Далее он утверждал, что «Критика чистого разума» была «разрешением юмовской проблемы в самой широкой ее постановке»[913]. В действительности, на мой взгляд, это означает, что Юм не только выбил первую «искру», от которой «можно бы было зажечь огонь», и не просто высказал предположение, которое первым прервало догматическую дремоту Канта и придало его исследованиям в спекулятивной философии совершенно новое направление, но что Юм определил финальный вид теоретической части критической философии. Как бы то ни было, должно быть ясно, что «Критика» была не результатом вспышки блестящего прозрения, вылившейся в единый текст за несколько месяцев непрерывной работы. Нет, она была результатом долгого развития, плодом долгих размышлений и большой работы, занявшей более одиннадцати лет. Виной задержки могли отчасти быть выполнение официальных обязанностей и слабое здоровье. Самой важной причиной задержки «Критики», однако, было формулирование проблемы и ее решение, а это не отдельные события, а разные стороны одного и того же процесса.
