Возможно, у него был и чисто теоретический интерес. В конце 1784 года Кант писал Бистеру: «Поскольку я постоянно размышляю над идеями, то у меня нет недостатка в них, а только не хватает основания для выбора [той или иной из них], равно как и времени, которое я мог бы посвятить прерыванным занятиям; ведь я сейчас занят довольно обширным текстом, который мне очень хотелось бы закончить до наступления старческой немощи». Он также отмечал, что в популярных статьях
…я всякий раз исчерпывающе обдумывал свой предмет, но в том, что касается его изложения, всегда вынужден был бороться с некоторой склонностью к многословию – или, можно сказать, я так обременен тем множеством вещей, которые можно было бы исчерпывающе развить, что из-за того, что приходится некоторые из необходимых вещей оставлять за рамками изложения, идея кажется не доведенной до завершения, хотя это и целиком в моих силах. В этом случае я сам все в должной мере понимаю, но не могу быть достаточно понятным и удовлетворительным для других. Подсказка со стороны понимающего и добропорядочного друга может быть тут полезной. Также мне хотелось бы иногда знать, какие вопросы общественность больше всего хотела бы видеть решенными[1126].
У Канта в Кёнигсберге был, конечно, «понимающий и добропорядочный друг», а именно купец Грин. Некоторые друзья за пределами Кёнигсберга ничего не понимали.
Гердер отреагировал на рецензию так, как и следовало ожидать. 14 февраля 1785 года он писал Гаману, видимо, еще не получив от него письмо, где говорилось об авторстве Канта:
