Изнуренные и неподготовленные пришли еврейские колонисты издалека в необжитый Новороссийский край. Отсутствие скота и земледельческих орудий в достаточном количестве было причиной неурожаев, а отсюда — болезни и усиленная смертность. Администраторы из отставных унтер-офицеров не столько заботились о развитии порученного им дела, сколько о личных выгодах. Отпущенные суммы, проходя через административные инстанции, достигали своего назначения в самых минимальных размерах. Сказывались и аракчеевские порядки. „Нерадивых” наказывали розгами, а „неисправимых” ссылали в Сибирь на поселение. Суровая опека и излишняя регламентация вредили свободному развитию колоний.
О ходе колонизации евреев повествует следующий официальный документ из архива Херсонско-Бессарабского управления.
До 1846 года колонии создавались в Херсонской губернии. После этого года колонизация охватила и Екатеринославскую, куда были направлены выходцы из Витебской губернии. Сроком для сдачи этих колоний было назначено 18 декабря 1846 года, а между тем никаких построек для новых поселенцев не было возведено. Смотритель колоний некий Штемпель нашел в колонии № 1 всего 10 строившихся избушек. В своем донесении комитету он писал, что „дома эти, построенные при 22-градусном морозе, из сырого, мерзлого леса прозябшими мастеровыми, разрушатся при наступлении жары и ветров”. Однако казенная палата (губернское управление), не обращая на то внимания, заботилась только о скорейшем окончании построек, а потому к концу февраля 1847 года в колониях насчитывалось уже 117 домов, из коих ни один не был закончен. Но и эти дома были построены на низком месте, без фундамента. „Едва ли когда-либо были возведены подобные постройки для жилья людей, — писал смотритель Штемпель комитету, — относительно непрочности оных, худших нельзя произвести”. Сырость проникала в стены, и дома стали разрушаться еще до занятия их. Таким образом, вместо домов, стоивших сотни тысяч, колонисты нашли одни развалины. Последствия были самые плачевные. Начались эпидемии, так как колонисты жили в разрушающихся домах, почти на открытом воздухе. Ходатайство о том, чтобы колонисты разобрали стены и сложили их сызнова, было отклонено. Им было отказано оставаться еще на одну зиму в окрестных деревнях и принудили немедленно, зимою, перебраться в свои незавидные квартиры. Будущие зачинатели еврейского земледелия изгонялись из селений с крайней жестокостью, им не дали даже спечь хлеб, который был выброшен из печей сырым.
И вот последнее донесение комитету от 15 февраля 1849 года: „Переселенцы терпят большие бедствия от холода и сырости в домах, появилась цынга. 83 дома превратились в одни переплеты из мелкой драни, в
29 домах разрушились печи, в 18 — повалились трубы, в 4 — переломались балки, в 3 — поломались кроквы, в потолках оказались дыры, в которые дует ветер и валит снег”. Надо ли удивляться, что колонисты стали убегать массами!
Когда правительство стало насаждать колонии, городские кагалы возмущались переходом их членов в земледельческое состояние. Освобождение колонистов от податей и в особенности от рекрутчины только отягощало городские кагалы. Поскольку колонисты освобождались от воинской повинности, то правительство наверстало недобор тем, что увеличивало число рекрутов, бравшихся с каждой тысячи городских евреев. Иными словами, за льготы, предоставленные земледельцам, увеличивалась и без того непосильная нагрузка горожан. Отсюда зависть и вражда к привилегированным, которые отделились от массы страдающих, ненависть к спасавшим себя в ущерб другим, не разделявшим общих бедствий.
Не только городским кагалам, но и уездным властям — становым и исправникам — было невыгодно упрочение земледельческих льгот. Интересы городских кагалов, отстаивавших свое право сдавать в рекруты также и тех, которые стали земледельцами, соединились с выгодами администрации, получавшей взятки за лишение земледельцев обещанных им льгот.
...Наступило время набора. В колонии нахлынули сборщики и с помощью властей забирали молодых и сдавали в рекруты. Но хватать в одиночку было невыгодно, и тогда устраивались облавы. Становое начальство являлось все чаще и чаще и самым усердным образом очищало колонии от молодых людей. Облавы производились не в известное, определенное время, они могли быть каждый день, во всякое время, в любой час. И так как облавы доставляли значительные доходы, то начальство все более и более входило во вкус.
Откупались кто чем мог. Как только колонисты заслышат звон колокольчика — давай Бог ноги, разбегались и прятались, пока гроза не миновала. А в колокольчиках недостатка не было. Сегодня облава, через несколько дней — ревизия земледельческого хозяйства, а там, вдруг, писарь приедет, так себе, для поборов — одним словом колонистов не оставляли в покое. Но все эти набеги были мелочью в сравнении с проделками станового пристава Михайловского, имя которого долгое время с омерзением и ужасом произносилось колонистами Луцкого уезда Волынской губернии.
