На Колокольной площади, возле Вариного терема, стояла толпа. Молча, тихо, сосредоточенно. Мы с Михалычем тревожно переглянулись и поспешили к дому. Но едва одолев половину площади, мы замедлили ход и дальше шли чуть ли не на цыпочках.
— Как ручеёк журчал печальный девичий голос, вторя жалостливым звукам флейты.
Народ замер, затаив дыхание, только изредка всхлипывала баба, да шумно вздыхал мужик.
Звуки флейты просто очаровывали, а тонкий голосок поднимался вверх над площадью, будто стараясь убежать от грусти флейты, но волшебные звуки догоняли голосок, и они переплетались в единую печаль.
Варя тоже стояла в толпе, промакивая глазки платочком. Я протиснулся к ней, стал рядом, а она вздохнула, прошептала «Федя» и склонила ко мне голову.
— Ишь паразиты, как выводят душевно, — вздохнул за спиной Михалыч.
Я поднялся на носочки и пораженно уставился на Сидора, сидящего прямо на снегу скрестив ноги и упоенно извлекающего из флейты или свирели, не знаю как правильно, чарующие звуки. Елька стояла рядом с ним, положив руку дядьке на плечо и тоненько тянула:
Дуэт закончил песню, а толпа молчала, охваченная будто колдовством, и вдруг одновременно вздохнула и загалдела.
— А люди добрые! — Елька сорвала с Петровича меховую шапку и пошла по рядам зрителей. — А не пожалейте денежки малой бедным страдальцам, замерзающим от холода, умирающим от голода, иссыхающим от жажды в славном городе Лукошкино!
Монеты так и зазвенели, дождём падая в шапку.
Толпа постепенно разошлась, видя, что представление закончено, а Елька с Сидором подошли к нам.
— Ну вот, мне на пряники, а дядьке на бутылку заработали! — засмеялась девушка, подкидывая медь в шапке.
— Чего это вы в уличные артисты подались? — удивился я. — Вот уж не ожидал от вас… Но поёте вы здорово, молодцы!
— Скучно стало ждать, батюшка, — прогудел Сидор, — вот малая и пристала как банный лист к… к спине. Давай, дядька споём, копеечку заработаем, давай, да давай! Неугомонная егоза!
— А грошик-то лишним не бывает! — Елька с интересом рассматривала Варюшу.
— Это твои знакомцы, Федь? — оторвалась от меня Варя.
— Теперь и твои, — хмыкнул я. — Пойдемте в дом.
— Зайдите странники обогрейтесь, — наклонила голову Варюша, — откушайте, чем бог послал.
Во дворе я с любопытством осмотрелся. Ну а как же? Я же финансирую предприятие, значит, и контролировать должен, следить, куда мои кровные утекают. Шучу. Просто интересно было. Забора ограждающего терем от школы еще не было, а вот сама школа поднялась до второго этажа и хоть смотрелась пока сараем, но получалась большая, вместительная. Ух, скоро у Варюши горячие деньки начнутся!
— А ну-ка! — меня решительно отодвинули в сторону, и вперёд шагнул Михалыч. — Это что же за краса нас встречает?
Я завертел головой. Кого это дед заприметил? Из представительниц слабого пола тут были только Варя, Елька, да тётка Пелагея вышла на крыльцо посмотреть, кого еще там черти принесли на её несчастную голову. Пелагея?!
А дед уже соколом взлетел на крыльцо и мартовским котом закрутился вокруг Пелагеи:
— Вот уж не знал, не гадал, что Варька у себя такую красу в тереме прячет! Лицо белое, румянец девичий, брови черные, очи как у Кощея-батюшки огнём полыхают, да не гневным, а страстным!
Мы с Варей захихикали, а тётка Пелагея сначала удивленно посмотрела вниз на гоголем ходящего вокруг неё деда, а потом улыбнулась и потупила глаза.
— И руки белые, ухоженные, а стан тонкий как у берёзки, — продолжал соловьём заливаться Михалыч, — груди высокие как дыни узбекские…
Я закашлялся, а Варюша покраснела.
…— а всё что ниже пояса, — дед обогнул тётку сзади, отошёл на шаг, окинул взглядом знатока описываемую часть тела и категорически заявил: — Мой размерчик!
— Охальник какой! — с удовольствием прогудела Пелагея. — Ишь шустрый да резвый!
— А пойдём, красавица, — дед развернул тётку, подхватил под руку и направил к двери, — хоть терем мне покажешь. Мне про тебя всё интересно, бурёнушка ты моя лебедяшная!
— Кто-кто? — давясь от смеха переспросила Варя.
— Во! — я, хихикая развёл руки в стороны. — И во! — замахал тут же руками, имитируя Горыныча. — Коровка летающая!
Дед не оглядываясь, завёл руку за спину и, показав нам кулак, продолжал запихивать в терем тётку Пелагею:
— И как живёшь, страдая по мужской ласке знать хочу! И по каким дорожкам ножки твои точёные ходят! И на какой кровати тело твоё…
Дед всё-таки вдавил свою пассию в дверь и самое интересное про тело на кровати мы уже не услышали.
