«Крайняя степень душевного истощения, — безрадостно отметил он, — Смятение мыслей. Мне приходилось слышать, что многие приговорённые к смерти перед казнью напротив испытывали подъём интеллекта и душевное спокойствие. Что ж, я, видимо, не из их числа…»
«Дохлые герои тем и хороши, что им можно приписать любые помыслы, — грянула всё та же мысль, оборвав его, — И ты сам станешь таковым, приятель, если быстро не возьмёшь голову в руки!»
Герти почувствовал, как у него спирает дыхание. Точно среди душного тропического дня он вдруг набрал полную грудь ледяного сибирского воздуха.
Это была не его мысль. Это было что-то чужое, то ли родившееся в его сознании, то ли пришедшее извне, пробившееся, как звонкий ручей пробивается через завал из многотонных валунов. И оно, судя по всему, поселилось у него в голове.
«Кто это?» — спросил Герти у пустоты, чувствуя себя теннисистом, вышедшим на площадку без партнёра и посылающим мяч в густой туман.
«Адмирал Горацио Нельсон! Драная сельдь, ты долго ещё решил валять дурака?»
Герти вскочил, совсем позабыв о том, что его клетка не рассчитана на его рост. Наградой за быструю реакцию стал удар головой о прутья, от которого мир на миг рассыпался по полу звенящими оранжевыми искрами.
— У, дьявол… — выдохнул он, потрясённый.
«Так-то лучше, — в голове у Герти возникло ощущение чужого смешка, щекотное и колючее, — Тебе давно стоило проветрить голову. Здесь стоит дух, как в застоявшемся сарае».
Придерживая раскалывающийся череп, Герти опустился на пол. Удивительно, но боль и в самом деле помогла. Пока он считал оранжевые искры, не оставалось времени на мысли и страх.
«Кто ты?»
«Подумай, — насмешливо сказал голос, соткавшийся из бесплотных мыслей, — Впрочем, не стоит, ты и так слишком любишь это занятие, как я посмотрю. А мы с тобой не в той ситуации, чтобы позволить себя терять время. Может, на этот раз ты послушаешь старика…»
У этой мысли, теребившей его сознании, не было ни тела, ни лица. Но что-то в манере разговора показалось Герти знакомым. Смутно знакомым, будто бы виденным в иной жизни. Или домысленным беспокойным воображением. Герти попытался представить, как выглядел бы этот человек, существуй он в реальности. Это оказалось на удивление легко.
Из обрывков мыслей соткался портрет, зыбкий, словно нарисованный струями табачного дыма, норовящими рассеяться. Уверенный бульдожий подбородок, короткая стрижка с бакенбардами, мощный, как лоб дредноута, лоб. Щёточка усов над губой, то ли седых, то ли выбеленных солью.
И глаза. Неукротимые, ледяные, прищуренные. Взгляд их казался звенящим, как ледяная махина айсберга, способная протаранить любое препятствие, вне зависимости от того, из какого материала оно создано. Взгляд человека, который видел изнанку мира, мудрый, властный и одновременно немного мальчишечий. Такие глаза не мутнеют с возрастом, оставаясь ясными и синими, как океанские волны. Герти померещился даже запах — сухой аромат трубочного табака с примесью какого-то старомодного одеколона.
Человек, возникший в воображении Герти, был воплощением Британской империи, существом, настолько точно соответствующим представлениям о покорителях дикой природы, что казался воплощённым авантюристом и исследователем, сошедшим с газетных полос, живописующим покорение Южного полюса и экспедицию Ливингстона[159].
Это был человек, привыкший повелевать морями и континентами. Завоёвывать острова в Индийском океане во славу Короны и охотиться на львов в Кении. Преодолевать со стиснутыми зубами циклоны экваториального пояса и приступы алжирской малярии. Неделю брести по австралийской пустыне без глотка воды и с горсткой солдат сдерживать натиск кровожадных таитянских дикарей. И всё это с ледяным презрением истинного джентльмена к опасности и непоколебимой верой в собственные силы.
Человек, не просто умеющий совершать невозможное, но и привыкший это делать наперекор всем превратностям судьбы и неизменно делающий — назло мирозданию…
«Полковник Уизерс», — пытаясь выдавить эти слова, Герти ощутил, что даже мысль способна заикаться.
«Собственной персоной, приятель. Прибыл на помощь и заряжаю ружья. Кажется, как раз вовремя».
Всё ясно, понял Герти, отчего-то даже с облегчением. Неизвестность пропала, точно сдёрнутая с окна завеса. Он попросту болен. Тяжело болен душевной болезнью. Теперь призрак полковника, пожалуйте. Будто бы мало этот мифический персонаж испортил ему крови, так ещё…
«Брось, — посоветовал несуществующий голос, — Ты сам виноват в том, что с тобой случилось. А уж на счёт того, кто кому испортил крови… Знаешь, тебе бы не жаловаться. Это не ты был заперт последние девяносто дней в сознании вечно клянущего судьбу хлыща, не способного справиться даже с ерундовой ситуацией!»
Эта отповедь заставила Герти вздёрнуть голову. Не похоже на галлюцинацию. Или же это была самая грубая и непочтительная галлюцинация из всех возможных.
«Полковник?..»
