«Заткнись. Значит, хочешь узнать, кто я? Меня зовут Гай Норман Уизерс, я полковник британской армии. Сорока шести лет, холост, родился в Колчестере, что в графстве Эссекс…»
«Кажется, вы стали известны далеко за пределами Эссекса», — заметил Герти, не удержавшись.
«Меня изрядно поносило по миру, — без особого энтузиазма согласился полковник, — Причём не по самым приветливым и спокойным его уголкам. Так уж сложилось, что всю жизнь меня тянуло туда, куда нормальных людей не заманишь даже генеральскими погонами. Если где-нибудь в Западной Африке, в тысяче миль от цивилизации, обнаруживалась дыра, в которой пресной воды не найти даже за золото, где солнце выжигает всё живое, окрестности кишат ядовитыми гадами, а туземцы используют в качестве валюты уши бледнокожих, судьба непременно складывалась так, что я оказывался там в течение недели».
«Беспокойная у вас, должно быть, жизнь».
«И, уверяю, я бы не променял её на жизнь кабинетной крысы, — не слишком вежливо отозвался полковник, — Да, судьба порядком потрепала меня, но я вроде бродячего пса, который побывал в большем количестве потасовок, чем имеется родинок на заднице королевы Елизаветы. Никак не мог остепениться. То отправлялся подавлять бунты на плантациях, то собирал экспедицию в Анды, то подписывал контракт с Королевским географическим обществом на поиски экспедиции Франклина… Беспокойные были времена, не буду спорить. Но знаешь, Уинтерблоссом, даже кусок чёрствой маисовой лепёшки, запитый затхлой трюмной водой, кажется сладким, когда понимаешь, какой ценой его добыл. Но тебе не понять. Жидкая кровь, другое поколение. Вам бы лишь пачкать бумагу, сочиняя меморандумы и формуляры. Иногда я с ужасом думаю, что ждёт Британию, когда подобные вам начнут заводить повсеместно свои правила. Из нации дерзких исследователей и отважных покорителей мы сделаемся подобием разваренной овсяной каши, размазанной по глобусу!..»
«Ближе к делу, полковник, — пробормотал уязвлено Герти, — Как вы оказались у меня в голове?»
Полковник Уизерс печально усмехнулся. Герти отчего-то ощутил это, причём в мелочах, вплоть до морщин на лице полковника, опалённом светом тропического солнца, обожжённом морозами и выдубленном тысячью разных ветров. Кажется, морщины были единственным способом, которым это лицо было способно выражать чувства.
«Дело в том, что я имею сомнительную честь именоваться единственным в мире победителем Нового Бангора. И, раз на то пошло, единственным его пленником».
«Мы все тут пленники, — заметил Герти, — Остров не спрашивает, он просто зовёт. И сопротивляться этому зову невозможно. Поверьте, я знаю, что такое быть приговорённым к заточению здесь, я живу в Новом Бангоре уже несколько месяцев!»
«Зов!.. В своё время я отдал бы правую руку по локоть за то, чтоб услышать его! Увы, единственное, что мне приходилось слышать в океане, это зов ищущих друг друга китов и крики чаек. Я никогда не слышал зова Нового Бангора, хотя и представляю, как он звучит».
«Так вы не слышали зова?», — удивился Герти.
«Остров не звал меня. Мне даже кажется, он меня боялся. Опасался, что я вырву все его мерзкие тайны наружу, стоит мне пришвартоваться у берега».
«Боялся? Хотите сказать…»
«Да, — с испугавшей Герти убеждённостью произнёс полковник, — Он живой. Он чувствует. Он мыслит. Он существует».
Для того, чтобы задать следующий вопрос, Герти понадобилось не меньше мужества, чем для того, чтоб взглянуть на готовящийся к обряду трон, уже очищенный от копоти и блестящий.
«Что такое Новый Бангор?»
Ему показалось, что полковник посмотрел на него с необъяснимым сочувствием. Как человек, который единожды увидел брезжащий рассвет на того, кто всю свою жизнь прожил под землёй в вечном мраке.
«Не знаю, — сказал он непривычно тихо, — И иногда кажется, что не хочу знать. Иногда мне кажется, что я не смогу этого понять, даже если буду размышлять целую вечность. Это… У меня нет ни названий, которые могли бы пригодиться, ни понятий, чтобы обозначить хоть часть его сущности. Это просто нечто, что существует возле нас. Ужасная формулировка, верно? Извини, я больше привык управляться с винчестером или багром, чем с пером… Может, тебе представиться возможность составить более стройное и изящное описание. Но это то, как я чувствую. Что-то, что существует возле нас».
«Что оно из себя представляет? — жадно спросил Герти, — Какое оно?»
Полковник молча покачал головой.
«Не знаю. Оно такое, каким мы его видим, а ведь человеческий глаз — весьма примитивный оптический прибор. А уж то, к чему он крепится, и подавно нельзя назвать надёжным инструментом… Кто-то назовёт его божеством, кто-то иным измерением, существующим в ветре квантовой энергии, но в противофазе с нашим собственным. Кто-то найдёт мистическую составляющую или что-нибудь ещё в этом духе… Для меня это что-то сродни Левиафану».
«Простите?» — вырвалось у Герти.
