— Если хотите, не будь вашъ дядя тмъ, что онъ есть, этого никакъ нельзя было бы сдлать. Онъ самъ не принималъ въ этомъ участія, онъ только пожелалъ этого.
— То-есть, въ конц концовъ, кому же этимъ будетъ обязанъ Максимъ Павловичъ?
— Ему, ему. Его доброму желанію… Уходите? — прибавилъ онъ, видя, что Володя взялъ свою шапку.
— Да, мн пора. Я засидлся у васъ.
— По крайней мр, не безъ пользы, не правда-ли? Мн не зачмъ прибавлять, что моя исповдь останется у васъ на духу…
— Конечно… Вы слишкомъ много доврили мн, Алексй Алексевичъ.
Володя подалъ ему руку. — И знаете, что я вамъ скажу на прощанье, — прибавилъ онъ:- простите, что я вамъ это скажу. Мн жаль васъ, Алексй Алексевичъ.
— И мн тоже, Володя, — откликнулся Корещенскій.
Володя пожалъ его руку и ушелъ. Прошло дней пять посл этого. Володя опять встртился лицомъ къ лицу съ своимъ дядей.
— Ну, когда же ты ршишь вопросъ о служб? — спросилъ его Левъ Александровичъ.
— Я, дядя, зачислился въ помощники присяжнаго повреннаго.
— Да? Съ чего же это? Ты пріхалъ служить и вдругъ такъ круто измнилъ ршеніе.
— У меня къ этому больше склонности.
— Къ кому же ты записался?
— Къ Болоцкому.
— Знаю его. Блестящій и горячій ораторъ, но плохой цивилистъ. Не знаю, чему ты у него научишься. Жаль, что не могу бытъ теб полезенъ.
— Я, дядя, нкоторое время долженъ жить у васъ.
— Пожалуйста, не нкоторое время, а просто живи.
— Это неудобно, дядя, — если у меня явится практика, будутъ приходить.
— Ну, до практики еще далеко. А, впрочемъ, если узнаютъ о твоемъ близкомъ родств со мной, практика придетъ очень скоро.
— Я не намренъ эксплоатировать свое родство съ вами.
Левъ Александровичъ одобрительно похлопалъ племянника по плечу. — И я не изъ тхъ дядей, которые позволяютъ себя эксплоатировать.
Володя получилъ письмо отъ Зигзагова.
«Мой милый юный другъ! Не знаю, какому доброму генію я обязанъ свободой. Но я ею пользуюсь, это фактъ неопровержимый.
Признаюсь, я считалъ себя ввергнутымъ въ послднюю бездну, изъ которой нтъ уже выхода. Всевозможные слдователи и прокуроры уврили меня, что я виновенъ отъ ногъ до головы, что я одинъ изъ опаснйшихъ разрушителей и пр. и пр. и что мн уготовлено мста въ каторг, и вдругъ, — о, добрые силы природы, — мн объявляютъ: вы свободны.
Я до того былъ огорошенъ, что даже не воздержался и выразилъ изумленіе, почти протестъ. Какъ? Почему? Я такъ виновенъ, я такъ опасенъ…
— Вы свободны! и больше никакихъ разговоровъ. За вами будетъ учрежденъ негласный надзоръ.
Но, такъ какъ я россійскій гражданинъ, то негласный надзоръ за мною учрежденъ отъ перваго моего вздоха, отъ часа моего рожденія. И мн даже дана свобода передвиженія, которой я и думаю воспользоваться.
Здсь жить скучно. Всхъ моихъ друзей или въ тюрьму посадили или разогнали въ дальніе концы моей родины. Хочу пріхать къ вамъ, облобызать руку госпожи министерши и полюбоваться на то, какъ нашъ многоумный Левъ Александровичъ спасаетъ отечество.
Но чуръ, никого не предупреждать о моемъ прізд. Я хочу явиться сюрпризомъ, хотя и боюсь, какъ бы для кой-кого сюрпризъ не превратился въ кошмаръ.
Не говорите даже Наталь Валентиновн. Вамъ же скажу что намренъ выхать въ субботу, а слдовательно въ Петербург буду во вторникъ.
Приходите на вокзалъ и устройте мн торжественную встрчу, но въ вашемъ единственномъ лиц. Обнимаю васъ, если вы въ настоящую минуту не въ чиновничьемъ вицъ-мундир».
