Это письмо было радостью для Володи. Хотя разговоръ съ Корещенскимъ и далъ ему ршимость опредлять для себя дорогу и онъ отвергъ службу и избралъ адвокатуру, тмъ не мене у него была страстная потребность съ кмъ нибудь вдвоемъ заново передумать обо всемъ томъ, что онъ слышалъ здсь и видлъ.
И Зигзаговъ былъ для этого самый подходящій человкъ. Къ этому былъ черезвычайно приспособленъ складъ его ума — тонкаго, проницательнаго и насмшливаго.
У самого Володи вс мысли по этому предмету складывались какъ-то трагически и для облегченія его мозга нужно было облить ихъ смхомъ, и именно такимъ изящнымъ, какъ у Зигзагова.
И онъ ждалъ его. Ему трудно было скрывать о прізд Максима Павловича отъ Натальи Валентиновны. Онъ зналъ, что для нея это будетъ тоже радость. И хотя это было просто шутливая выходка со стороны Зигзагова, но все же онъ не хотлъ преступатъ его воли.
И вотъ насталъ вторникъ. Володя просилъ прислугу, чтобы его разбудили рано. Въ Петербург онъ пріучился къ позднему вставанію.
Въ половин восьмого утра онъ вышелъ изъ дома и халъ на Варшавскій вокзалъ. Утро было темное, тусклое и морозное. Вокзалъ еще былъ освщенъ фонарями. Онъ пріхалъ слишкомъ рано и съ полчаса пришлось бродить ему по платформ.
Наконецъ, показался поздъ. Десятка два хмурыхъ петербуржцевъ, какъ и онъ, кого то встрчавшихъ, оживились. Произошло движеніе. Поздъ подъхалъ, остановился.
Максимъ Павловичъ выскочилъ изъ вагона и они бросились другъ другу въ объятія.
— Ну, везите меня въ какую нибудь гостинницу. Вы петербуржецъ, а я пятнадцать лтъ тому назадъ провелъ здсь три дня. О, какое скверное утро! И все здсь такъ?
— Почти все, сказалъ Володя.
Носильщикъ тащилъ чемоданъ Максима Павловича, очень помстительный и тяжелый. Другого багажа не было. Извозчикъ повезъ ихъ на Малую Морскую.
— Ну, вы сейчасъ на службу? сказалъ Максимъ Павловичъ.
— Я не служу! отвтилъ Володя.
— Какъ? Еще нтъ?
— Уже нтъ. И не буду. Я адвокатъ.
— А разскажите, разскажите.
— Да что разсказывать пустяки! Это все потомъ разскажется. Какъ вы? Вдь просидли въ тюрьм недль шесть…
— Да вдь это для меня ощущеніе не новое. Дня по три уже приходилось сидть. Впрочемъ было и новое. Увренность, что больше ужъ не выйду. О, это проклятое чувство! Оно стискиваетъ вс ваши духовныя способности. Оно длаетъ человка маленькимъ жалкимъ зврькомъ, готовымъ за одинъ лучъ солнца отступитъ отъ самыхъ святыхъ своихъ кумировъ… О, какіе это силачи, т, что и въ каторг остаются непоколебимыми! Но объясните мн, Володя, чудо моего освобожденія. Вдь несомннно, что это отсюда. Какъ же это могло случиться?
— Не знаю. Это какая то тайна. Я спрашивалъ Корещенскаго. Онъ говоритъ, что дядя самъ не хлопоталъ, а какъ то тамъ благодаря его положенію… Не знаю. Но это все равно. Въ конц концовъ, разумется, все это случилось, благодаря дяд.
— Ну, конечно. Разсказывайте же о Корещенскомъ, о Наталь Валентиновн… Ахъ, да, я забылъ вамъ сказать. Вдь я пріхалъ не въ гости, а въ качеств новаго петербургскаго обывателя. «Пожаръ способствовалъ мн много къ украшенію»… Посл тюрьмы я сейчасъ-же получилъ блестящее предложеніе и буду писать здсь въ одной газет.
Они пріхали въ гостинницу и черезъ нсколько минутъ были въ номер. Максимъ Павловичъ былъ голоденъ и распорядился на счетъ чаю. Володя тоже ничего еще не пилъ.
Они услись за чайнымъ столомъ, и Володя длалъ ему «докладъ» о своихъ петербургскихъ впечатлніяхъ. Онъ разсказалъ о томъ, какою нашелъ здсь Наталью Валентиновну, а потомъ перешелъ къ Корещенскому.
Онъ вспомнилъ о своемъ общаніи, данномъ Корещенскому, что его исповдь останется у него «на духу». И сказалъ Зигзагову объ этомъ своемъ затрудненіи. Но Максимъ Павловичъ облегчилъ его.
— Вы, милый, можете не преступать вашего общанія. Koрещенскаго я хорошо знаю. Въ его характер нтъ эластичности. Онъ можетъ или фанатически увровать, или сценически продаться. Однако же, онъ настолько уменъ, что я не ошибусь, сказавъ, что здсь ему вровать не во что.
Володя ухватился за это и разршилъ себя отъ клятвы. Онъ разсказалъ о своемъ свиданіи съ Корещенскимъ и былъ очень удивленъ, когда со стороны Максима Павловича не встртилъ ни изумленія, ни негодованія.
— Ахъ, милый, это все въ порядк вещей. Бываютъ герои, мы ими любуемся и удивляемся имъ. Но и герои утомляются. И въ конц концовъ человкъ созданъ не для геройскихъ подвиговъ, а для того, чтобы жить, пользуясь благами жизни. Если геройство возвести въ долгъ, то, по крайней мр, десять милліоновъ россійскихъ обывателей должны пойти въ тюрьму. Не надо быть даже особенно слабымъ, чтобы любить жизнь и предпочитать всему на свт свободу,
— А васъ, Максимъ Павловичъ, тюрьма, кажется, усмирила! — сказалъ Володя.
— Нтъ, милый, я всегда любилъ жизнь, даже тогда, когда пускалъ себ пулю въ високъ. И скажу вамъ такъ: что если бы мн предложили стать въ положеніе Корещенскаго, я отказался бы, но не изъ геройства. Тутъ было бы совсмъ другое. Паническая продажа своего труда кому угодно за хорошую плату, есть что-то рыночное и некрасивое… А я сознательно никогда не позволю себ ничего некрасиваго.
