— Нтъ, — вдругъ воскликнулъ онъ посл полуминутнаго молчанія, — это можно формулировать иначе и гораздо лучше. Знаете ли что, милый молодой человкъ, знаете-ли что было посл этого? Посл этого я сдлался вдругъ циникомъ. Вотъ настоящее слово. И вотъ вамъ еще филологическое открытіе, которое вы можете опубликовать въ либеральной газет, приписавъ авторство себ, - а именно: слово чиновникъ есть испорченное «циникъ». Да это же очень просто: произошла естественная перемна буквы ц въ ч. Циновникъ. О, ц и в это вставка, по требованію фонетики русскаго языка, и вотъ вамъ циникъ. И долженъ вамъ сказать, какъ результатъ моихъ наблюденій и размышленій, что настоящій чиновникъ есть всегда непремнно и безусловно циникъ. Да какъ же иначе? Нельзя же допустить, что вс чиновники глупы и слпы и глухи, что они не видятъ, не слышатъ и не понимаютъ. Они отлично все понимаютъ, они прекрасно знаютъ, что отъ ихъ дятельности Россіи, настоящей Россіи, не хуже и не лучше, и что они работаютъ ни боле, ни мене, какъ на табель о рангахъ, понимая ее въ весьма широкомъ смысл. Истинный чиновникъ пишетъ проекъ или докладъ и усмхается. Только на людяхъ эта усмшка не видна. Она у него подъ усами, а когда онъ одинъ, такъ у него ротъ длается до ушей. И потому онъ циникъ, и потому я циникъ. Вотъ вамъ, юноша, — кушайте на здоровье. Не знаю, какъ это вамъ удалось извлечь изъ меня, потому что я до сихъ поръ никому никогда не говорилъ; но ужь извлекли, такъ кушайте на здоровье…
Володя буквально бгалъ по комнат. Такого признанія отъ Корещенскаго онъ дйствительно не ожидалъ. Еще недавно, нсколько мсяцевъ тому назадъ, онъ зналъ его за человка строгихъ, твердыхъ принциповъ, работавшаго надъ дломъ, которое считалъ полезнымъ и важнымъ, и вдругъ такой цинизмъ, дйствительно, цинизмъ…
Его неопытный въ житейскихъ длахъ умъ не могъ сразу переваритъ такого скачка и онъ былъ глубоко взволнованъ и несчастливъ.
— Но зачмъ? Зачмъ это все? Ради чего? спрашивалъ онъ и самъ не замчалъ, какъ руки его складывались въ умоляющій жестъ и въ голос звучало отчаяніе.
— Зачмъ? Затмъ, что сдвинули меня съ мста. Не надо было сдвигать. Сидлъ я въ маленькой нор и истреблялъ злокачественныхъ змй, коихъ тамъ находилъ. Занятіе не широкаго масштаба, а все-таки полезное. Меня вытащили изъ норы и поставили на широкій путь и сказали: осуществляй. Я и началъ осуществлять. А когда понялъ истину, да подумалъ о прежней нор, такъ для меня стало ясно, какъ день, что я ужъ въ нее обратно ни за что не влзу. Растолстлъ, разбухъ.
— Слушайте, Алексй Алексевичъ, да вдь это невозможно! Вдь вы были человкомъ твердымъ, я считалъ васъ непоколебимымъ. Во что же тогда врить? Боже мой! на кого смотрть?
— Послушайте, мой милый юноша, — сказалъ Корещенскій и, видимо задтый за живое, поднялся и слъ на диван. — Вы говорите, что я былъ непоколебимъ? Вздоръ! Если бы я былъ непоколебимь, не поддался бы я увщанію Льва Александровича. Да, я тогда увровалъ и воспылалъ, но вдь это же наивно! Увровалъ потому, что хотлъ увровать. Былъ слпъ потому, что завязалъ себ глаза. Разв взрослый человкъ, желающій быть искреннимъ съ самимъ собой, могъ бы увровать въ похвальбу, хотя бы и генія — а между нами сказать, Левъ Александровичъ все-таки не геній — при помощи угольковъ, разведенныхъ подъ треножникомъ, да и хотя бы цлаго костра, растопить, расплавить ледники свернаго полюса?.. Да не ясно-ли, что для этого надобно зажечь всю Россію, вс сто сорокъ милліоновъ, чтобы они горли, чтобы костеръ составился изъ всхъ ея дремучихъ лсовъ, а поднимающееся отъ него пламя подожгло бы самое небо. А я поврилъ… Мы освжимъ торговлю, мы подымемъ и укрпимъ курсъ, мы урегулируемъ тарифы… Чертъ возьми, тарифы, курсъ, торговля… Когда сто милліоновъ еле-еле влачатъ существованіе… Торговля для тысячи крупныхъ коммерсантовъ, курсъ для десятка банкировъ, а тарифы для сотни крупныхъ хлботорговцевъ… И въ это повритъ? Этимъ зажечься и горть? Страну безправную, темную, голодную можно поднять тарифами, курсомъ, торговлей? Да, если бы ввести торговлю живыми людьми, — милліоны съ удовольствіемъ бы продали себя въ рабство. И оживилась бы торговля… людьми. А я въ это поврилъ? Вздоръ… Я сдлалъ только видъ передъ самимъ собой, что поврилъ.
— Но зачмъ? Для чего вамъ это!
