— Для чего? Скажу. Теперь ужъ все скажу вамъ, юноша; ибо впустилъ васъ ужъ такъ далеко, что назадъ ворочать васъ было бы даже глупо. Для чего? А для чего я надсаживалъ грудь девять битыхъ лтъ въ классической гимназіи и окончилъ оную съ золотой медалью? Для чего я, въ бытность студентомъ, корплъ надъ источниками, просиживая по восемь-десять часовъ въ публичной библіотек. Для чего я ломалъ голову надъ диссертаціей, стараясь превзойти ученостью моихъ наставниковъ? Я хотлъ жить и работать, я желалъ двигать науку, — наконецъ, у меня было самолюбіе, я расчитывалъ составить себ имя въ наук и занять достойное положеніе въ обществ. А со мной что сдлали? Мн даже понюхать не дали каедры… Я не длалъ ни пороха, ни бомбъ, я человкъ мирныхъ наклонностей. Я ни противъ кого не замышлялъ убійства, революціи, я только мыслилъ свободно… Я длалъ только то, что обязательно для человка, посвятившаго себя наук, ибо, если онъ мыслить не свободно, а сообразно указаніямъ, то онъ не наук служитъ, а проституціи. И за это меня выгнали изъ университетской корпораціи, за это же швырнули въ мста, хотя и не столь отдаленныя, но достаточно отвратительныя, подвергли вчному надзopy, травили меня, мшали мн занимать мста, которыя мн нравились и, посл всхъ этихъ умоистощающихъ страданій, высшее, чего я могъ достигнуть — это постъ земскаго статистика, да и тутъ каждую минуту грозили мн лишеніемъ мста и ссылкой. Я считаю, что моя жизнь, какъ я ее понимаю, разбита. Такъ пусть-ка они мн и заплатятъ за то, что я претерплъ, за вс мои труды и лишенія. Ну, вотъ они и платятъ, заплатятъ еще больше, вотъ вамъ и все.
И, выпаливъ это, онъ хлопнулся на диванъ и грузно опустилъ голову на подушку.
Володя ходилъ по комнат, удрученный, придавленный, убитый. Въ сущности онъ видлъ передъ собой раненую душу, которая кричала отъ боли. Такое впечатлніе онъ получилъ отъ всей этой исповди. Не хвастовство и не задоръ слышались для него въ рчахъ Корещенскаго, а боль и отчаяніе.
Прошло нсколько минутъ тяжелаго глубокаго молчанія. Володя остановился.
— А дядя? промолвилъ онъ. — Что вы думаете о дяд?
Корещенскій не сразу отвтилъ. Прошло еще нкоторое время молчанія и тишины.
— Вашъ дядя, — сказалъ наконецъ онъ, замтно утомленнымъ голосомъ, — вашъ дядя человкъ совсмъ иного склада. Онъ не похожъ на насъ съ вами. Для его созданія была употреблена совсмъ другая глина. Такой глины у насъ въ Россіи нтъ. Ее выписываютъ изъ-за границы. Видите ли, есть люди, у которыхъ сердце болитъ по Россіи и никогда не перестаетъ болть. Есть люди, у которыхъ оно болло, но перестало болть. Ну, бываетъ же такъ, что рана зарубцуется и никогда уже не открывается. Только передъ дурной погодой въ ней начинаетъ зудеть старая боль. Но есть такіе, у которыхъ оно никогда не болло и они не знаютъ, что такое эта боль. Таковъ вашъ дядя. И это не значитъ, что онъ плохой человкъ. Напротивъ, онъ прекрасный человкъ, доброжелательный, готовый сдлать всякое добро и нисколько не склонный къ причиненію зла. Но онъ весь — въ себ. Онъ — личность и при томъ выдающаяся. Весь его міръ заключенъ въ немъ самомъ. Онъ служитъ только себ самому, своей личности. На юг онъ ее возвысилъ удивительно. Мы знаемъ исторію этого возвышенія. Но тамъ дальше некуда было итти. Открылся новый путъ и онъ ступилъ на него, чтобы вести свою личность дальше, выше, въ новыя сферы. И онъ отлично понимаетъ, что для этого нужно, кому надо служить. Онъ понимаетъ, что народу служить — возвышенно, почтенно; прекрасно знаетъ, что за службу народу въ наше время и въ нашей стран — угодишь только въ тюрьму, на каторгу и на вислицу… Служба же другимъ ведетъ къ почету, къ знаменитости, къ могуществу. Онъ просто ищетъ, гд бы повыгоднй для своей личности устроитъ свой умъ, свою энергію, свои знанія. Будь это въ другой стран, гд народъ иметъ значеніе, гд именно служба народу ведетъ ко всему этому, онъ великолпно служилъ бы народу всми своими силами… Такъ бродячій музыкантъ, попавъ къ богатому магнату, увеселяетъ своимъ искусствомъ его и его гостей, не обращая ни малйшаго вниманія на прислуживающій имъ народъ, толпящійся въ передней. Онъ кончилъ и получилъ плату и идетъ дальше и, встрчая на пути жнецовъ и жницъ въ рабочихъ одеждахъ и безъ сапогъ, играетъ имъ тже самыя мелодіи, довольствуясь отъ нихъ жалкими грошами.
— Такъ что, по вашему, дядя длаетъ это сознательно? — спросилъ Володя.
— Безусловно. Левъ Александровичъ ничего не длаетъ несознательно. Онъ тонко понимаетъ всякія извилины. Ну-съ, молодой человкъ, теперь вы познали истину… Чмъ еще могу васъ утшить?
— Ничмъ, Алексй Алексевичъ… Теперь ужъ ровно ничмъ.
— На службу къ намъ не поступите?
— Нтъ, не поступлю. Воздержусь.
— Прекрасно, хотя и не практично.
— Еще я хочу васъ спросить, Алексй Алексевичъ, — будетъ ли облегчена судьба Максима Павловича?
— Ахъ, да, я уже имю возможность сказать вамъ это: это удалось. Максимъ Павловичъ на дняхъ будетъ освобожденъ. Его арестъ, такъ сказать, подведенъ подъ недоразумніе.
— И это сдлалъ дядя?
