— Ха, ха, ха… — съ оттнкомъ сарказма громко разсмялся Корещенскій:- хороша эта фигура человка, изъ двадцати четырехъ часовъ отдающаго длу двадцать одинъ, неусыпно проектирующаго и разрабатывающаго, воюющаго, защищающаго, лзущаго въ драку и въ то же время въ полезности всего этого сомнвающагося… Живописная фигура. Съ чего же это вамъ показалось, милый Володя?
— Такъ, показалося да и только, — хмуро отвтилъ Володя.
— Ну, такъ вы ошибаетесь. Не сомнваюсь я, ибо сомнніе ведетъ къ колебаніямъ, которыя могутъ разршиться такъ и этакъ… Вс герои и подвижники наканун своихъ подвиговъ сомнвались и колебались и для иныхъ изъ нихъ сомнніе было тмъ огнемъ, изъ котораго они выходили закаленными бойцами. А я не сомнваюсь. Я просто не врю, ни одной секунды не врю.
Володя быстро поднялся и широко раскрытыми глазами смотрлъ на него. Такого категорическаго заявленія онъ не ожидалъ. Сомнвающагося человка онъ готовъ былъ встртитъ. Эта сутолочная работа, отнимавшая у него почти вс сутки, могла отнять у него возможность сосредоточиться и ршить, и состояніе сомннія могло длиться безконечно долго. Но чтобы неврующій въ свое дло человкъ могъ такъ отдаваться ему, этого онъ не понималъ.
— Вы не врите? Вы?
— Не врю, ни на одинъ грошъ не врю.
— И вы отдаете ему силы?
— Ршительно вс.
— Во имя чего?
— Батюшка мой, этого въ двухъ словахъ не скажешь. Я только спрошу васъ: чему я долженъ вритъ? Во что? Я человкъ извстнаго вамъ направленія. Россія для меня состоитъ не изъ двухъ-трехъ милліоновъ людей, тмъ или другимъ способомъ взявшихъ палку и ставшихъ поэтому капралами, а изъ ста сорока милліоновъ народа, а я же отлично понимаю, что отъ всхъ моихъ неусыпныхъ трудовъ сто тридцать семь милліоновъ даже не шелохнется. Если вы хотите знать, мой милый, что собственно такое я собой представляю, то я вамъ скажу, — скажу въ вид сравненія. А вы понимайте, какъ знаете. Прилагайте сообразно вашимъ способностямъ. Я фокусникъ. Видли вы когда-нибудь хорошаго фокусника? Видли? прекрасно. А видли-ли вы плохого фокусника, который довольствуется успхомъ въ уздныхъ и заштатныхъ городахъ. Тоже видли? Великолпно. Такъ вотъ-съ, былъ нкогда господинъ Ножанскій, это былъ плохой дешевый фокусникъ. Это т господа, которые длаютъ яичницу въ цилиндр, вынимаютъ изо-рта множество разноцвтныхъ лентъ, показываютъ исчезновеніе двойки пикъ, манипулируютъ съ волшебнымъ столикомъ… Это фокусы съ заготовкой. Яичница имется въ самомъ цилиндр, въ которомъ искусно устроено двойное дно. Ленты лежатъ клубкомъ у него во рту, карты подготовлены, а въ волшебномъ столик все заране устроено и искусно скрыто. А мы длаемъ наши фокусы одной ловкостью. Во мгновеніе ока, пока зрители моргаютъ глазами, мы успваемъ совершить явленіе, которое кажется міровымъ, но въ дйствительности мыльный пузырь. И мы умемъ мыльный пузырь преподнести въ такомъ великолпномъ вид, что онъ кажется новымъ солнцемъ.
— Но, позвольте, позвольте… Алексй Алексевичъ, для чего вы это длаете, почему вы это длаете?
— Почему и для чего? — онъ пожалъ плечами. — Почему же мн этого не длать? Я призванъ. Для этого я сдлалъ большія усилія…
— Да вы когда поняли это?
— Увы, въ томъ-то и вся штука, что я понялъ все это уже здсь, на мст. Левъ Александровичъ — обаятельный умъ, онъ соблазнилъ меня самымъ естественнымъ образомъ, и, когда онъ меня соблазнилъ, я горлъ и пылалъ и думалъ: а, такъ вотъ оно мое призваніе. Я призванъ спасти Россію. Это, мой милый, случается съ невинными двушками, когда какой-нибудь обаятельный прелестникъ въ жаркомъ монолог, ставъ передъ нею на колни, общаетъ ей «жизнь иную», тамъ, гд-то на облакахъ и тмъ склоняетъ ее къ паденію, а посл паденія элегантно приподнимаетъ шляпу и раскланивается. Ну, такъ ей ужъ одно только и остается: совершать паденіе и впредь. Ибо невинность вернуть уже никакъ невозможно. Такъ точно и я: началъ я дйствовать, неустанно работать. Работаю, батюшка, работаю и все чувствую какую-то неловкость. Знаете, такое ощущеніе, какъ вотъ иногда человкъ стъ сладкое и руки у него длаются липкими. Такъ непріятно, хочется руки помытъ да негд. Сперва думалъ: не освоился, не осмыслилъ, не уразумлъ… А потомъ какъ-то собрался съ духомъ и залзъ въ свою душу съ ножемъ и — о, ужасъ! Нашелъ тамъ заготовленные клубки разноцвтныхъ лентъ, двойныя дны съ яичницей…
— И посл этого?
— И посл этого я продолжалъ длать тоже и, могу васъ увритъ, что дло отъ этого только выиграло, ибо посл этого я сталъ уже сознательнымъ фокусникомъ, а, значить, и боле совершеннымъ.
