В кабинете моего отца висела карта. Карта геноцида армян, с обозначенными на ней (карте) пылающими и обугленными городами Западной Армении. Когда-то там жили армяне. Больше не живут.
Книгу Франца Верфеля «40 дней Муса-дага», я прочла от корки до корки еще в детстве, и перечитывала потом не раз. Но это было, в общем, довольно безобидное чтение. По сравнению с одной действительно страшной книгой, в которую папа не позволил мне заглядывать (вполне обоснованно тревожась о последствиях для детской психики). Но я, конечно же, заглянула.
В памяти картинка из далеких (отсюда они кажутся идиллией) лет. Петляющий по раскаленным улицам Еревана автобус. Нагретая консервная банка, полная уставших людей. Носы, глаза, проступающие на темных руках вены. Грузные женщины в затрапезных платьях. Небритые будто припорошенные пылью мужчины. Тяжелый августовский зной всех прибил, обесцветил.
И вдруг чудо чудное. В распахнутые двери автобуса входит она. Ничего особенного. Опущенные ресницы, детские предплечья, обозначенные едва видимым пушком. Но, бог мой, как хороша. Как хороша несбывшимся еще, но уже явленным. Тишиной этой, отдельностью, тайной, – ее все понимают, все зрят. Не ведающая пока о великой силе красоты, о могуществе ее, о чистом и нечистом, тайном и явном.
Не меркнет это воспоминание, этот кадр, исполненный света. Я видела его не единожды. В каждый свой приезд я видела ее. Под разными именами. В разном обличье. Великую тайну, великую красоту. Проступающую в детских лицах, в стариковских морщинах, в лучащихся глазах.
Я вижу ее, эту девочку четырнадцати лет, хранительницу генофонда и надежды на возрождение. Ее рано поблекшую мать, ее отца, возможно, зеленщика из ближайшей овощной лавки, либо водителя того же автобуса, либо…
Я вижу исполненных достоинства стариков, прижимающих к себе ангельских младенцев. Да, многое видели, многое пережили. Ничего не забыли. Но как заразителен смех ребенка, как неизбежна весна, как закономерно чудо новой жизни. Оно над всем, вопреки всему, оно превыше скорби, оно идет вровень с памятью, заглушая остроту боли.
Если бы я играла на виолончели, что бы я сыграла? Возможно, тему молчания. Или изгнания. Или великого одиночества последнего армянина. Последнего, кто абсолютно точно знал, о чем он молчит.
Собственно, тогда оно и счастьем не считалось. Какое счастье, помилуйте! Мы с Ритой на балконе спали, хотя и это не спасало от жары. Ну как спали – трепались, конечно, всю ночь напролет, – о чем? – о мальчиках, само собой, – о чем же еще.
Волны жара накатывали и отступали, но и мы не сдавались, – на балкончике этом ветхом, заваленным всяческой утварью, растянуться в свое удовольствие было не так-то и просто, – вот и сидели мы, скорчившись, – Рита, крепенькая, ладная, круглоголовая, упрямо-курчавая, с роскошными газельими глазами, вытянутыми к вискам, – интересно, где она сейчас, эта чудесная девочка, бредившая непременным замужеством, – вай, джана, мне двадцать один, еще год-два – и все, старая дева, – поджав под себя толстенькие ножки, она весело отправляла в рот какие-то засахаренные сладости, – ну и я не отставала, хотя в запасе у меня до обозначенных Ритой сроков имелись год-два.
Замужеством я еще не бредила, но вынашивала бремя будущих терзаний, упивалась прошедшими, смаковала настоящие – в то ереванское лето любви было через край, и звалась она Лилит, – впрочем, я писала о ней неоднократно, и думала часто, вспоминая густую синеву дилижанских ночей, – в начале была Лилит, и в конце была она же, и потому в эту последнюю ереванскую ночь я не без снисходительности слушала степенные речи смешливой рассудительной Риты – полная противоположность того, о чем грезилось мне.
