Не стоит их смущаться или прятать – напротив, их можно и нужно выплакать, воспользовавшись порывами шквального ветра, того самого, который перепутал все вывески в Авлабаре, – настоящий Тифлис встречает по-настоящему, оставив идиллию вьющейся виноградной лозы на потом, все на потом, – и шершавые на ощупь разноцветные связки чурчхелы, и тяжелые влажные круги сулугуни, который так молод, что сыром пока не считается, – разве можно назвать тривиальным словом «сыр» эту истаивающую на языке субстанцию, – и запотевшие кувшины саперави (так вот он, настоящий рубиновый оттенок, вот она, глубина смысла и вкуса, воспеваемая винопоклонниками всех эпох и времен), и голубые долины с пасущимися в них сонными кобылицами, – вначале был ветер, и ветер был в Тифлисе, – нет, вру, – вначале были облака, плотные, сбитые, точно сцеженный мацони из молока белой буйволицы с коричневым пятном во лбу, – мы вышли из них, сотворенные волей невидимых богов, – возрадовавшись обретенному дыханию, вышли на подгибающихся ногах, еще не наделенные сознанием, – да и что может осознать рожденный минуту назад, – да, той ночью (или это было утро) небывалый ветер перепутал все вывески не только в Авлабаре, но и во всем городе, и потому, сбившись с ног, отягощенные грузом прошлой (а все, что было до, считается прошлым) жизни, метались по негостеприимному, холодному, неуютному, столь непохожему на восторженные живописания, блистающие эпитетами, – отягощенные бессонной ночью, ознобом (то был озноб небытия), головокружением (обычное дело для спустившихся с небес), искали мы временное свое пристанище, сверяясь с адресом на трепещущем листке, – но повторюсь, – кто мог предположить смещение оси, крушение координат в то странное зыбкое утро – наше первое утро в Тифлисе.
Париж стоит мессы, а Тифлис, соответственно, – жизни, – и сумрачная станция метро со спящей у входа женщиной в телефонной будке (как содрогнулась я от этого знака), и аккуратно упакованные ноздреватые листы лаваша с проступающими на них таинственными письменами, – здесь же, у входа в метро, – это потом, много позже я загляну в неистовой голубизны глаза торгующего священным для меня свитком, сотканным из соли, воды и муки, из опресноков, собственно, в которых ни грамма, ни молекулы дрожжей – этого смертоносного грибка, ведущего к обжорству, распутству, пресыщению, – ворота в Эдем устланы свитками лаваша с отпечатками сотен пальцев рук, ног, губ, волнующих выпуклостей и впадин, – в только что испеченный лист лаваша не грех завернуть младенца, так он научится обонянию, осязанию, так он научится дышать и видеть, так запомнит он тепло женского лона и дыхания, – не оттого ли так жадно ухватилась я за эти листы, подобная осиротевшему в поисках крова, – Тифлис стоит жизни, поверь, а Авлабари – трех жизней, – к нему ведет неказистая пыльная улочка, наша воображаемая Голгофа, – по ней бредем мы, навьюченные, отплевываясь от пыли и песка, – стоп, – возьмите такси, – смеется женщина-полицейский, и дальнейшее мы наблюдаем сквозь полусон, доверившись опытному таксисту, – мы экономим силы, мы движемся, точно куклы-марионетки (ну как тут не вспомнить кукол Габриадзе), мы погружаемся в долгий исцеляющий сон, чтобы проснуться…
Чтобы очнуться на крыше, залитой солнцем, в самом сердце Тифлиса, и как сказано в «Евангелии от Авлабара» (а лучше и не скажешь, поверь): «С Авлабара видно все. Весь Тифлис с его закоулками: Шайтан-базар, Эриванская площадь, Мыльная улица, Нарикала, церковь святого Саркиса, Сион, греческая церковь… С Авлабара видны дома господ Хатисова, Мелик-Казарова, караван-сарай Тамамшева, театры Тер-Осипова и Зубалова, гогиловские бани… Да что там – с Авлабара видны Коджор, Борчалу, Шавнабади и… Париж! С Авлабара видны тифлисские свадьбы и похороны, болезни и сны…»
