Очарованные друг другом, мы расстались. Думая, что ненадолго, – вослед уверениям – до скорого! – расстались на долгие годы, вспоминая друг о друге вначале часто (писались письма, настоящие, бумажные), потом все реже и реже, потом – почти никогда.
Такова жизнь. Некоторых теряешь не только из виду, но из памяти тоже. Но здесь иное. Случается, ты и словом не обмолвишься о человеке, а образ его брезжит в сознании, где-то на периферии его (тебе кажется, что это периферия), освещая некую часть тебя, еще не окончательно забытую, а значит, живую.
Образ высокой смуглой девочки, нараспев читающей стихи, – ее высвеченный скудным вечерним освещением профиль – о, этот профиль не спутаешь ни с каким иным, – остался во мне надолго, и, ужаленная незнакомым мне прежде чувством, я изливала его на вырванных из тетради листочках в линейку.
Нет, ничего «такого» за этим не стояло – разве что воспоминание о густой дилижанской ночи, о долгих беседах «ни о чем и обо всем на свете» и ощущение удивительной близости – не девчоночьей, детской, и не взрослой, осознанной. Точно всплеск по воде или чистый звук речи, пробуждающий некие первозданные миры, сокрытые от меня, – язык будничной твоей жизни ничего общего не имеет с сакральным языком, который вдруг – слышишь – не понимая, но уже любя, как можно слепо любить то, что так желанно, но никогда не станет частью тебя.
Итак, она звалась Лилит.
Нет, никакой истории не случилось. И даже (хотелось бы написать о чем-то таком, что буквально просится, но, увы, увы) не было сплетенных девичьих пальцев, жаркого шепота – ничего этого не было, кроме – вот этой ворожбы – нараспев – вначале на будничном языке твоей жизни – а после – на том первозданном, божественном, в котором смыслы на ощупь, на взвесь, на обращение самое себя в слух, вырастают – будто сосуды в чутких пальцах гончара.
Итак, она звалась Лилит. В то долгое дилижанское лето, насыщенное новыми смыслами, звуками, красками, – логосом – не из потрепанного армянского букваря, косноязычием своим внушающего лишь скуку, а живым, округлым, строгим, архаичным и юным – словом, – не потому ли, что исходило оно от юного существа одной со мной породы?
Она звалась Лилит, и следующая наша встреча произошла два года тому назад, в том самом дворике Сурб Зоравор – не правда ли, как символично, – в щадящем вечернем уже освещении, в волнении прогуливаясь вдоль и поперек, я вдруг увидела идущую – ее. Приближающийся силуэт обретал знакомые и неизменные черты по мере приближения, и по мере же приближения – вмиг испарялось все то, что могло бы разочаровать, опечалить или спугнуть. О боги, человек видит и любит не столько глазами (хотя и ими тоже), но сердцем. Потому лишь только оно обладает стопроцентным зрением.
Она была так хороша. Все с тем же своим певучим, густым, обволакивающим, обхватывающим голосом, живым, ярким и смеющимся (даже в момент грусти) взглядом, – она была та же стремительно сбегающая по дорожке девочка, и даже смуглые пальцы ее (с колечком на одном из них) остались теми же, знающими что-то неведомое другим – из мира шорохов, теней и звуков.
Итак, звалась она Лилит. И первая наша прогулка – по вечернему Еревану – в тот позднеосенний день – собственно, предзимний, – была данью нашей юношеской восторженности и неизменной вере в чудеса, которые, впрочем, неизбежны для тех, у кого, помимо будничных слов, существуют другие, и если приходят темные времена, то спасают те, вторые, и, пожалуй, главные – из светящихся сумерек, из густых дилижанских ночей, юные и древние, точно всплеск по воде или крик далекой птицы.
А потом, знаешь ли, слезы в Тифлисе обычное дело.
