В Сурб Ованес готовились к отпеванию. Все сопутствующие этому печальному и торжественному событию реквизиты не оставляли сомнений, и мы поспешили к выходу и вскоре обнаружили себя уже не в храме, а на пыльных и заброшенных улочках, – постой, да ведь это же и есть тот самый Конд, старый Конд, – вернее, все, что осталось от старого Конда, – прилепившиеся один к другому неказистые домишки – типичный самострой, вокруг которого развернута воистину стройка века, – воочию можно наблюдать торжество нового над старым, – вся эта вывороченная бесстыдно изнанка бытия, смирившегося с недолговечностью пребывания в этом мире, хотя что считать недолговечным, вопрос из вопросов, – сбитые ступени, несущие балки, швы, арматура, зияющие пустоты, пыль, пыль, вездесущая пыль, с которой бесполезно бороться, настолько она во всем, над всем, прежде и после всего, – как же созвучна увиденная картина той самой тишине в прохладе мощных стен собора, особой тишине, предшествующей отпеванию, прощанию, стало быть, – ты же хотела попасть в Конд, так что же ты бежишь, стремясь как можно скорее очутиться там, где запах не тлена, а жизни, не пустоты, а наполненности, – хотя, возможно, некие предубеждения – нежелание соприкасаться с печальной и очевидной изнанкой парадных улочек, – то ли дело ночной моцион по Сарьяна – лица, огни, звон бокалов, звуки, – джаз, смех, шепот, идущие в обнимку влюбленные, плачущие дети, терпеливо увещевающие родители, – в общем, обилие мягкого света и жизни, от которой делается беззаботно и счастливо, – то ли дело теперь, когда безжалостный солнечный луч слепит и подчеркивает всю неприглядность того, что за, – спешим покинуть пустынные эти места, в которых все ж таки еще теплится, но без всяческого воодушевления, доживает свой срок прошлое.
Спешим покинуть то, что впоследствии заблещет и поразит новизной, гладкостью, неодушевленностью, отсутствием запахов, черт, хотя бы элементарной узнаваемостью, – еще несколько небоскребов скроют, затмят, заслонят храм, и дорогу к храму, и то, что было вокруг.
Всегда недостает дня, часа, мгновения. Ты только начинаешь учиться дышать и ходить, ты только начинаешь быть. Возможно, тебя никогда и не было. А все, что было, – это всего лишь тысячная вариация из всех возможных вариантов. Оказаться в старом саду, трепать за ухом огромную добрую собаку с такими совершенно армянскими глазами…
Да что говорить! Где еще угостят вас севанской форелью горячего копчения, которую собственноручно коптит хозяйка, или правильно приготовленным спасом – что может быть лучше спаса в летнюю жару?
А вино? Хорошо, допустим, вы не пьете вина. Но кто говорит пить? Не пить – так, смахнуть пыль…
А хумус из недавно открывшейся сирийской лавки на углу? который прекрасно сочетается с тонким горячим лавашем, свежими перьями молодого лучка, с карликовыми зелеными помидорами, маленькими пупырчатыми огурчиками, на упругих боках которых еще не обсохли капли родниковой воды.
С тархуном, с огненными перчиками, живописно разложенными на блюде. А только что сорванный с грядки пучок рейхана или мяты? Глоток густого, точно кровь, вина, вполне достаточно одного, чтобы на щеках вновь заиграл румянец, а двух – чтобы наконец ощутить себя счастливым, достигшим волшебного мига просветления, созерцающим обтекающие тебя жизненные потоки. Острый сыр и глоток вина – вот оно, счастье, – еще один? пожалуй, третий станет той самой осью в новой системе координат, той самой вертикалью, возносящей в невидимые и неведомые миры… Но, черт возьми, как быть с горизонталью, к которой упорно стремится ваше непослушное тело, как быть с вялым языком, – но блеск глаз, мерцание их, игривость улыбки затмевают неровность и бессвязность речи, всякое отсутствие цели – не это ли истинное счастье, мой милый друг?
И счастье – надежный друг, который (после выпитого) все еще сохраняет трезвость и рассудительность, способность к ориентации, – что бы стало со мной, если бы не он, этот друг, – его улыбка, его готовность перевести назревающую неловкость в шутку, браваду, его невероятная способность быть (и казаться) счастливым, наполненным, готовым к любому повороту в судьбе? Принимай любое событие как подарок – эти слова наполняют блаженной уверенностью в том, что заплетающиеся ноги и языки доведут нас до временного пристанища, которое внезапно стало родным, вожделенным, – полюби все, что неизбежно, прими все, что дает жизнь, чем она насыщает тебя, питает, ошеломляет, ранит и фраппирует – в том числе и самое себя, – на голове кувшин, глаза опущены, спина точно тростник, – вот, собственно, и весь секрет обретенного счастья. Ибо, как сказано в Писании, «со всех деревьев ешьте и пейте, кроме этих двух». О запретах мы поговорим в следующий раз.
Итак, она звалась Лилит. Та самая Лилит, дом которой (на пересечении улиц Пушкина и Парпеци) примыкает буквально к подножию собора Сурб Зоравор, – та, с которой знакомы с моих и ее девятнадцати, – знакомство случилось в тот краткий и счастливый миг дилижанского лета, которое казалось бесконечным.
