Назовем ее Шейне-Шейндл – пусть это будет девочка, похожая на тебя, бледная, как полоска лунного света, – сегодня я – отец, ты – мать, я постучу сапогами, а ты поспешишь к двери, моя маленькая жена, – какой аромат, неужели лапша, сладкая лапша с изюмом и бульон, а еще золотая морковь и нежные стебли спаржи, – чем ты накормишь своего любимого мужа, своего господина и короля, – неужели опять травяной суп и тефтели из песка, три маковые росинки вместо стакана чаю – важные господа пьют чай, они сидят за накрытыми столами, говорят о важных вещах и строят глазки чужим женам, щипчиками, серебряными щипчиками они вынимают из сахарницы колотый сахар – сколько пожелают, крепенькие неровно сколотые кубики – ах, как весело хрустят они на зубах! – что ты опустила глаза – я никогда не посмотрю на чужую жену, нечего беспокоиться, это так же верно, как то, что меня зовут Цви, а тебя – Шейндл, похоже на звук колокольчика, вслушайтесь: звон серебряных подстаканников и скрип дверцы комода – с продольными царапинами на боку, ох и попадет же мне на орехи, – пусть я буду муж, а ты – жена мне, маленькая Шейндл, волчок упадет на букву «мем», и я назову тебя «меораса» – помолвленная, ты распустишь косы, а я задую свечу, мы будем пить вино, тебе будет семь, а мне девять, но это ничего не значит; я расскажу тебе сказку – о дальних странах, жарких странах, – запусти волчок, милая, сейчас твоя очередь – тебе тринадцать, и ты боишься взглянуть на меня, и уже не обнимаешь, как прежде, обеими руками, пальцы твои в чернилах, а нос – в ванильной пудре, но я не смеюсь, я только подую тихонько – ты мерзнешь – что ж, я куплю тебе новые ботинки, и сапожки на меху, а еще муфточку – такие носят дамы, – ты будешь дама, Шейндл, а я буду господин, с тросточкой и косматыми бровями, я надушусь пахучим одеколоном и возьму твою руку, у настоящих дам, Шейнделе, не бывает чернильных пятен на щеках, настоящие дамы моют ладошки и лицо ароматным мылом, и прыскают себя розовой водой – и пахнет от них сладким, они смотрят на меня и кусают губы, им хочется играть с оленем – бежать наперегонки, но я побегу за тобой, Шейнделе, – ты будешь бежать быстро, но не настолько, чтобы я не настиг тебя, – запусти волчок, пусть будет буква «тав» – таава, желание, жажда, тебе будет шестнадцать, мне – немногим больше, в переполненном вагоне у тебя начнутся месячные – как я узнаю об этом? – красным ты напишешь «дам»[2] на оконном стекле – впрочем, до окна не добраться, да и стекло давно выбито ветром, а дыра вкривь заколочена досками, – со стиснутыми коленками, в холодном поту ты доедешь до конечной станции, за которой только поля и глубокие рвы, – старухи обступят тебя, дыша тиной и пылью, – я назову тебя невестой, и ты войдешь в миквэ – в первый раз, – произнесешь благословение, но до того ты распустишь волосы, снимешь заколки и маленькие колечки, – ты примешь горячую ванну, а после окунешься с головой – «барух ата адонай элогейну, мелех гаолам…»[3], ты будешь озираться, пытаясь отыскать меня в толпе, – запусти волчок, Шейнделе – звук льющейся воды успокоит тебя: вокруг много чужих, но и родных тоже – женщины, свекрови, золовки и дети, – где-то лают собаки, а цементный пол обжигает ступни, – запусти волчок, милая, и не плачь по косам – я буду любить тебя и такой, ты родишь мне сына, а потом дочь, мы будем жить долго и счастливо и умрем в один день – такой, как сегодня, – не бойся, родная, я близко, я не успею прочесть кадиш по своему отцу, я никогда не стану господином с тросточкой и косматыми бровями – рот мой забит глиной и песком, – потерпи чуть-чуть, милая: как птица чувствует приближение дождя, так орел парит над жертвой, – сейчас будет буква «нун», что означает – нецах[4].
В какой-то момент Верочка перешла исключительно на балетки. Вдела ступню – и вперед, никакой тебе шнуровки, пуговок, застежек, а главное – наклонов, совершенно несовместимых с травмой позвоночника, которую она перенесла прошедшей зимой. Снег давно не чистят – так, посыпают какой-то разъедающей обувь химической дрянью. Нет, день этот не значился на календаре и не был как-то специально помечен в ежедневнике, которого у Верочки отродясь не было. Просто из Верочкиного гардероба (какое уютное, старомодное слово, не так ли?) будто бы в одночасье исчезли все прочие виды обуви, даже, страшно сказать, теплые войлочные сапожки на удобной застежке. В Верочкином детстве такие звались неваляшками.
