Балда, не туда смотришь, – приставив к глазу волшебную трубу, он замер, уставившись в одну точку. Все самое интересное, оказывается, происходило на расстоянии вытянутой руки: мечтательные девушки в сиреневых лифчиках, распаренные зноем, похожие на медуз домохозяйки, сутулые мужчины в растянутых майках и бесформенных трусах – одним словом, перед глазами разворачивалась довольно обескураживающая картина бытия (Авраам родил Ицхака и далее), повергшая в печальные раздумья относительно некоторых перспектив. Бедное, бедное, обреченное на каторгу совместного проживания в недрах совмещенных удобств человечество…
Несколько позже (десятилетия спустя) я окажусь в капелле Скровеньи, перед фресками Джотто, и еще и еще раз восславлю зоркий, но все-таки бесконечно вдохновляющий взгляд художника, умеющего обращать обычную водопроводную воду в вино и другие напитки. Великая сила искусства и любви! (Для меня это равнозначные величины.)
Мой интерес к астрономии довольно быстро угас, и точно не скажу, что этому способствовало – волшебная труба, которую вскоре утащили (безо всякой надежды на возврат) друзья моего кузена, такие же балбесы, жившие пятью этажами выше (потерю я, конечно, горестно оплакивала), – либо унылая панорама из дома напротив.
Звезды все еще были огромными, но, похоже, никто из живущих вокруг давно на них не смотрел.
Когда-то все самое важное происходило на кухне с потрескивающим приемником в углу.
Вот это потрескивание было приметой времени. Потрескивание и голоса, которые сквозь него пробивались. «Их» глушилки работали хорошо, но и мы обладали терпением и сноровкой.
Приемник переносился из угла в угол – в поисках свободного от «их» влияния пространства. Кроме того, уследить за всеми «они» не успевали. Мы прыгали с волны на волну, мы путали следы, и если «Голос Америки» утопал в космическом скрежете и вое, то «Немецкая волна» звучала на удивление чисто.
Там, в приемнике моего детства, происходила своя, не похожая ни на что жизнь.
Там были другие голоса, интонации – так непохожие на голоса, допустим, соседей или учителей школы.
Там был другой фон. Их паузы заполнены были… другим воздухом, что ли.
Мне повезло. Мне перепало этого воздуха. Я дышала им дома, на кухне или в кабинете – о, сколько нерешенных задачек по геометрии или физике оставалось там, за стеной…
Главное было – голоса. Позывные из другого мира. Это было настоящее.
– Ты там лишнего не болтай, – уж будьте уверены: я точно знала – что, кому, когда…
О, как мы молчали! Как мы молчали когда-то – глядя в глаза чужим, мы овладели искусством виртуозного молчания.
Дети с легкостью усваивают правила игры. Можно сказать, они играют на равных со взрослыми. Как я молчала «через стол»! Мое молчание было красноречивей любых действий.
Если долго не отводить взгляд, враг потеряется, он просто провалится, не выдержав энергии неприятия.
Дай чужому выговориться – пусть, обманутый молчанием, он скажет все и даже больше. Пускай, захваченный врасплох, он станет простодушно-болтлив. Нам и не нужно было говорить – достаточно было короткого взгляда, предупреждающего об опасности.
Наверное, оттуда, из сумрачных времен коротковолновых приемников, осталось это дьявольское наитие. Я четко знала, что из десятерых сидящих за столом один – непременно чужой.
Я знала их в лицо, да что там… После чужих мы долго проветривали квартиру. Казалось, их пребывание оставляло липкие следы. Да что же это, – стонала мама, распахивая балконную дверь. Гнусная субстанция цеплялась за выступы и углы. Она не желала покидать обжитое пространство.
Сегодня правила игры изменились. Эзопов язык со всеми его фантастическими возможностями канул в Лету. В прошлом осталось виртуозное искусство недомолвок.
В доме моем не бывает чужих. Не нужно оттачивать клинок, «смотреть через стол», задерживая дыхание. Топчан, застеленный ковром, полки, книги, магнитофонные ленты – все давно в прошлом.
Где-то там шипит и воет приемник, стрекочет пишущая машинка. Кухня пахнет едой, кабинет – книжной пылью. Но где-то там, на волнах моего детства, еще слышны голоса.
И потом, знаешь ли, телефонов не было.
То есть они были, конечно же, – у других, на каких-то более благополучных этажах, – и бог ты мой, каким же чудом и благом казались повисшие в изнеможении трубки, – телефона ждали как Мессии. «Вот проведут телефон», – мечтательно произносили они, воображая феерически доступную легкость соединения, контакта.
У них было все, ну или почти все. Допустим, начало жизни – по странному совпадению проистекающее вровень с чьим-то закатом.
