Но вот телефонная трель. Настойчивая, вползающая в любой угол, на любой этаж, – она длится и длится, пугая равномерностью сигнала, и что-то подсказывает ей, что это не соседский мальчишка с признанием в вечной любви, и не студенческие проделки школяров, и даже не предвыборная кампания…
На ощупь, в темноте – нашаривает провод – выдергивает его решительно, чуть ли не с мясом, оглушенная в момент тишиной – гораздо более опасной, тревожащей, нежели трели и гудки.
Нам проведут телефон, – скачет она, склонив голову набок, – оттуда, с балкона второго этажа, мир все еще кажется забавным, пока на нем, на этом самом этаже, нет телефона, нет ничего, посягающего на время, на блаженство неведения – ни долгих бесед, ни тягостного молчания, ни поздравлений, ни соболезнований, ни долгих, в десятилетия, пауз между тем и другим.
В доме нашем всегда лежали ковры. Азиатчина – скажут одни, мещанство – подумают другие, ну а третьи, не сговариваясь, укажут на очевидный и нескончаемый источник пыли. Да, где ковры, там и пыль, где пыль, там пылесос – это с его гудения начинались приготовления к визиту гостей или к новогодним праздникам. Наш дом – пещера, увешанная шкурами, место, где тепло и безопасно и пахнет настоящей едой, то есть пловом – блюдом, отлично насыщающим и согревающим в зимние дни. Одним небольшим казаном можно было накормить целую дюжину!
Это в нашем доме можно было видеть, как в центре комнаты на полу (то есть на ковре) сидит, скрестив ноги, вполне цивилизованный туркмен Батыр и ест плов, зачерпывая из блюда ладонью – раз, и пригоршня плова оказывается во рту, и все это происходит отнюдь не неряшливо, а напротив, исключительно деликатно, артистично даже, – как зачарованные, следили мы за лаконичными движениями изящных рук.
Батыр был дьявольски, непередаваемо красив, и если бы речь шла о восточной сказке, то нашему гостю непременно досталась бы роль любимого сына падишаха; впрочем, почти так оно и было – если падишахом считать первого секретаря ЦК.
Любимые дети падишаха, балованные сыновья, особая каста, белая кость. Именно перед ними легко, без скрипа, открывались все двери. Они оказались совсем непохожими на собственных отцов – не только умело подносили горсточку плова ко рту, но танцевали твист, рок-н-ролл, буги-вуги, легко переходили на английский и обладали манерами по меньшей мере аристократическими.
Да, собственно, они и были аристократами, эти белозубые юноши из другой жизни моего отца – из жизни, отголоски которой доносились до меня с запахом специй, ароматом ашхабадских дынь, ядрышками расколотых орехов, вяжущей мякотью урюка, с полынной горечью чая, с особым движением, которым пиала ставилась на низкий столик у топчана, – я любила это движение и это время – время чая, плова, внезапных гостей, от которых пахло иначе – другой, инопланетной какой-то жизнью и неслыханной свободой пахло от них – от друзей моего папы.
Иногда приходил загадочный Чурюмов – он точно так же, скрестив ноги, садился на ковер; клянусь, это было похоже на игру, и взрослые играли в нее с явным удовольствием. Одни садились на пол, другие – на топчан, сути это не меняло. Чурюмов был странен – его нельзя было назвать ни красивым, ни даже обаятельным, но что-то неизъяснимо притягательное проступало в худощавом неулыбчивом лице – здравствуйте, девица, как поживаете, девица? Девица смущалась, опускала голову, шаркала тапочком.
Чурюмов занимался… сложно сказать, чем именно он занимался, но, в общем, он был вне социума, вне системы. Он был йог, диссидент и философ.
Пока взрослые вели свои довольно продолжительные беседы под треск глушилок и «голоса» – на кухне восседала моя бабушка. И не просто восседала, а переживала. Она плохо понимала, о чем там вел речь крамольный (ох, она видела, чуяла!) и странный Чурюмов. Но одно она знала точно – добром это не закончится! Она сидела за кухонным столом, подперев рукой подбородок, выставив в проход уставшие ноги в балетках (были такие балетки – среднее между туфельками и тапочками, очень удобные).
