Первую группу пиарщиков – троих молодых москвичей – он отправил в город уже в самом начале лета. Они поехали, упакованные знаменами, агитками, плакатами. В поезде была пьянка, а едва с перрона сойдя, они почувствовали себя победителями на территории проигравшего врага – предвыборная кампания началась. И они мутили город, как мутят в пруду воду, чтобы беспомощная рыба не разглядела сеть, – ожили на газетных страницах слухи о раскраденной казне, об отстроенных виллах на заграничных курортах, о частных самолетах, купленных за народный счет. Агитаторы, как горячую картошку, засовывали в ладони проходящих людей красновато-зеленые бумажки, а если ее развернешь – хай и ругань на исполняющего обязанности мэра, который погряз в грехе. Собирались тягучие, долгие митинги – где мелькали молодые люди с развесистыми флагами, с блестящими, словно глянцевыми, сделанными наспех плакатами. И скоро люди, сомневавшиеся прежде, уверились – пора меняться, пора! Долго терпели проходимцев, хватит! И хотя всех троих пиарщиков забрала милиция – пришлось выкупать – Тищенко понял, что зыбкая власть не удержится, если крепко тряхнуть. И в начале апреля он приехал в город сам.
И в этот первый раз, когда он появился в городе, словно очнувшись после московского рая, все показалось ему пустым и пресным. Еще перед отлетом он позвонил в город, однопартийцам, и те обещали прислать шофера. Но вышло так: единственным, у кого в предвыборном штабе оказался под рукой автомобиль, был Дмитрий Щенников – студент, только устроившийся на полставки курьером.
Самолет еще глухо заходил на посадку, а Тищенко уже приметил белую «Волгу», пропущенную прямо на взлетную полосу, – его встречали. Дмитрий подкатил прямо к трапу:
– Куда?
Евгений Иннокентьевич смотрел за окно – там было серое небо, реял мелкий дождь. Все вдруг стало однообразно и скучно. Вместе с ним прилетела галантная дама – телеведущая его программы Елена, ухоженная и спокойная шатенка.
– В кабак, – сказал Тищенко, – отдохнем с дороги.
– А в какой именно?
– Ну, куда вы здесь ходите? Ты парень молодой, придумай…
Дмитрий мялся, смущение, а тем более застенчивость были чужды его натуре, однако неловкость не проходила. Еще по дороге в аэропорт, вспоминая слова начальника о пассажире, он сомневался, тот ли это Тищенко, который в последнее время не сходит с экранов. Теперь убедился – тот самый. И тут Дмитрий оробел – сам не понимая с чего. Тищенко даже рассердился и крикнул:
– Да вези нас куда-нибудь! Надоел! Мямля!
Дмитрий свернул в центр города и остановился возле первого же ресторана, который глянулся Тищенко – тот высунулся из окна и сочно комментировал попадавшиеся вывески:
– Да, ну дыра, ни сказать, ни соврать! Ты глянь, китайский ресторан! Куда добрались… Этот вроде ничего, но уж больно убогое название – «Каркаде»! Кто ж чаем рестораны называет! Олухи! «Афина»! Лен, ты глянь, ну балбесы! Так, а вот «Таркан». Тормозни.
И пока Дмитрий глушил мотор, сказал ему:
– Пошли. Посидишь с нами.
И хотя Дмитрий вяло возражал, Тищенко вытащил его из машины. Делать нечего – поплелся следом.
Ресторан был полон. Тищенко подошел к администратору, коротко что-то сказал – моментально вынырнул официант, который повел их между столами в отдельный кабинет. Не успели они усесться, как на столе уже стояла водка, красная икра, салаты.
– Не хмурься, тебе не наливаем, – бросил Тищенко.
Захмелел он быстро. Уже после второй рюмки начались какие-то странные разговоры – про выборы, про агитацию. Елена кивала и соглашалась.
«И к чему они все это при мне говорят? – думал Дмитрий. – Ведь я вообще чужой, первый раз меня видят…»
– Может, я в машине посижу? – заикнулся было он, но Тищенко бросил:
– Сиди! – и продолжал говорить.
А Дмитрий сидел перед своей пустой рюмкой, которая сиротливо замерла на самом краю стола, забытая, обделенная. Принесли горячие отбивные, и Евгений Иннокентьевич улыбался, произносил тосты, аккуратно резал ножом отбивную – а Елена смеялась его шуткам, временами говорила что-то очень серьезное, вдохновенно, с жестикуляцией, но Дмитрий уже не слушал их. Поначалу он пытался держать нить разговора, прикидывал, какие мысли скрываются за тем или иным выражением, но затем это наскучило, и весь разговор ему казался неизбежным фоном, далеким жужжанием, не имевшим ни цели, ни смысла. Вместо этого он разглядывал Елену, такую красивую и волшебную на экране, и находил, что в жизни она совсем другая. По телевизору, под неуловимым гримом, незаметна была ее чуть иссушенная кожа и какой-то налет близящейся старости. Между тем графин с водкой уже исчез, Тищенко вытаскивал купюры, косясь на принесенный счет. Когда выходили из ресторана – весенний ветер хлестнул в них холодом – Тищенко спросил его:
– Будешь на меня работать?
– Да я и так у вас работаю, Евгений Иннокентьевич…
– Ты не понял. За баранкой, моим шофером? Лады? Для начала так, а потом поглядим.
