– Салтыков? Он по своим умственным качествам не может возглавить город! Ему только общественной баней руководить! Ворюга, хам!
Филип каждую неделю, в десятом часу утра в понедельник, являлся к Тищенко и докладывал цифры… Вы побеждаете, все идет нормально… Салтыков позади, давно себя скомпрометировал… И такие сладкие, медовые мысли текли со всех сторон, и Тищенко внимал им с радостью и волнением. Если бы кто-то заикнулся, что ему не выиграть, тут же вылетел бы из команды.
И вот настали выборы. Тищенко голосовал на своем участке, потом приехал в «Посейдон», и весь день возвращались его люди, и все говорили одно – все по плану, все хорошо. Еще до закрытия участков, в пять часов, полетели в потолок пробки, начались тосты. Пошел праздник, но отрезвление было быстрым. Еще не пробило двенадцать, как приехавший юнец, не приняв положенного бокала, вскрикнул: «Салтыков побеждает!»
И тишина укутала все. А потом – какой крик! Бедного студента чуть не затоптали. Да как он смеет… все уже решено… паникер окаянный…
Но все оказалось правдой. Действующий мэр выиграл почти десять процентов.
Счастье ускользнуло в один миг. Иллюзия победы преследовала Тищенко даже тогда, когда объявили результаты голосования. Ему все казалось, что неправильно посчитали, и эта блестящая, свершившаяся победа вот-вот наступит. Он так в нее уверовал, что теперь не принимал ничего иного. Сиденко пил с ним в баре и уговаривал, но Тищенко, кровенея лицом, накаляясь, вскакивал, орал и матерился, а ошарашенные официантки разлетались в разные стороны, как напуганные пчелы. И он садился опять, весь красный, и звонко толкал бокалы – они сыпались на пол, и Сиденко уже вставал, подходил к бармену, засовывал купюру в понимающую ладонь.
И они молча сидели под узорчатыми сводами бара, отделанного под старую Русь, над початым коньяком, утопая в дыму. Сиденко курил, изредка взглядывая на шефа, а тот, не поднимая головы, кривил губы и кашлял от дыма, но когда Сиденко тушил сигарету, приказывал:
– Кури! – И Сергей снова щелкал зажигалкой.
Так продолжалось две недели – беспробудных пивных, затейливых ресторанов. Его точила, гробила мысль, что все напрасно. Столько расплескал таланта, столько прожитой бессмысленности – зря! Все эти фиктивные победы, которым он так радовался, оглашенные рейтинги, трясущиеся от радости люди, заплывающие к нему в кабинет с пачками свежих процентов, – все оказалось ложью, и оттого, что его так ловко поддели, как задумчивую рыбу на крючок, солоно становилось, словно он прикусил губу и кровь на языке. А вокруг – стерильные лица помощников, и каждый, пригнувшись, словно кричит:
– Я не виноват!
И как не поверить ему, когда он такой жалко-приторный, с приглаженными волосами и тоненькой папкой в руках – как обвинить его? И кто же виноват, ведь все было так сочно и радостно, как поставленный на поднос праздничный торт с клубникой, но все перевернулось. Сам виноват, кому доверился – этим липким советчикам, с запинающимся голосом и дробным смехом, которые и слова не могли вымолвить, если перед ними нет бумажки с вышколенными словами, которые Тищенко вовсе не понимал, но почему-то верил их загадочной пустоте. И вот он исчез, этот научный мираж, эта сыворотка успеха, рассеялась в один миг, и он остался один посреди своего поражения, как остается посреди океана матрос, спасшийся на шлюпке с потонувшего корабля. Пустыней чудился ему город, замерший и далекий, – ни единого телефонного звонка не раздавалась из него, ни единого гласа не слышалось, и, коротая вечер, он вскрывал подарочный виски в дорогой упаковке, усаживался в кресло-качалку, запрокидывал голову, глядел в потолок, который то опускался, то поднимался вновь, и Тищенко делал новый глоток.
И теперь он решал – оставаться или нет. Это было тяжкое время, все усилия и деньги рухнули, утекли безвозвратно. И за этими лицами, которые тут и там встречались по городу – виднелись в машинных стеклах, в рыночной толпе, на улицах – не чувствовалось ни понимания, ни жалости к нему. Они его сдали! Ведь Пантелей проворовался так, что и не снилось никому. А они его выбрали! Разве это народ?!
Он успокаивался только дома, когда Ольга приносила ему в постель женьшеневый чай, и он расслабленно, совсем по-детски улыбался ей. Постепенно он успокоился. Конечно, обидно. Денег уже не вернуть. Но ведь был город, который за окнами блестел и искрился на солнце. Который расцветал в эти весенние дни, словно умело подправленная садовником клумба, жил и дышал совсем рядом. Все поправимо! Как бы ни было, а имя себе он сделал. И в следующий раз, когда грянет глас народный, вспомнят его, да и не даст он себя забыть. И, глядя в самое раннее утро, когда только просыпается город, на аккуратные скамейки, редких пешеходов, бьющиеся фонтаны, рассыпающие свои жемчуга, Тищенко чувствовал, что чего-то не понял здесь, не вжился, не почувствовал. И в другой раз все будет по-иному.
