Обычно он засыпал, когда было совсем светло. Когда уже казалось, что спать бессмысленно, потому что вставать уже через два часа, все равно не выспаться, и уже всерьез думалось о том, чтобы встать и заняться чем-нибудь полезным, например книгу почитать, а не смотреть в окно, – сон приходил. И он был сладок, этот выстраданный сон, который совсем не бодрил и не давал настоящего отдыха, но он – был. И приятно ныло тело, когда он вставал в восемь утра, оглушенный мелодией своего телефона, поставленного на будильник, и шел, шатаясь, в ванную. Ледяные струи бились в пальцах, и словно немело лицо, пока он умывался и долго вытирался полотенцем.
Потом шел на кухню. Чайник недовольно гудел, закипая, и, как горсть черного золота, падал в чашку кофе. Приятное тепло разливалось по телу, медленно яснели мысли, густой запах кофе завораживал, и казалось таким приятным и улыбчивым утро, которое за окном уже было в разгаре. Пьянящей музыкой звучало радио, звонко журчала на сковородке яичница, Павел, в широком халате с фиолетовыми полосами, раскрывал газету.
Из дома он выходил в половине десятого – до работы добирался на маршрутке, которая выезжала из-за угла, блестя желтым каркасом, всегда в одно и то же время. Приезжал в редакцию, и пока шел по ее сумрачным коридорам, жажда работы – немедленной, результативной работы – захватывала его, и адреналин бил в кровь. Работа ему не надоедала. Уже два года прошло с того памятного дня, когда он переступил редакционный порог, смущаясь, представился главному редактору и услышал от него главную заповедь – «приходи всегда с материалом». С тех пор жизнь журналиста его захватила. Он не мог без нее помыслить своего существования – вставать, куда-то идти, о чем-то думать – зачем, если не ради работы?
Он вошел в кабинет. Улыбнулась Оксана:
– Доброе утро.
– И тебе того же, и тебе, – улыбнулся Павел и повесил на спинку стула пиджак.
Оксана, коллега Павла, была очень избирательной девушкой. Устраиваясь на работу, она долго собирала информацию о газете – не желтая ли, не скандальная, не фашистская? Ее все успокоили. Серьезная политическая газета. Никаких вольностей, сплошной официоз. Это ее устроило.
Она тщательно осмотрела свою будущую комнатку, приглядывалась к напарнику – Павел ей сначала не показался, что было в нем ветреное, совсем юношеское. «Ухаживать начнет – сколько проблем-то будет. Вот не везет, честное слово. Желторотики сплошные попадаются…» Но время шло, дело спорилось, сработались они без проблем. Павел шутил и вкалывал легко, без напряжения. Все ему было в радость. Ухаживать так и не начал. С какого-то момента этот факт стал Оксану оскорблять.
– Больной он, может? – говорила она лучшей подруге, – тогда хоть понятно. Уже три месяца работаем – и ни намека.
Подруга стряхивала пепел с сигареты и усмехалась:
– Ты его с двадцать третьим поздравь. Подари что-нибудь, поцелуй в щечку. Он тебе на Восьмое должен будет что-нибудь презентовать. Так и пойдет…
– Да сдался он мне, – фыркала Оксана, – еще я за мужиками не ухаживала… – Затянувшись сигаретой, продолжала: – Ты помнишь, как на прошлой работе? И шеф, и зам, и менеджеров человек пять… Фу. Достали они меня. Уж пусть лучше так…
На двадцать третье февраля она подарила ему плюшевого медвежонка. Сказала:
– Он на тебя похож. Неуклюжий зверюга, но симпатичный.
Павел ее поблагодарил. В ответный день, Восьмого марта, он ей преподнес вазочку, синюю в белую крапинку. Поцелуй в щеку был быстрый и какой-то суматошный.
– На корпоративку пойдешь? – спросила Оксана.
– Нет, – ответил Павел, – в театр иду.
На корпоративной вечеринке было весело. Оксана плясала и пила вино, домой ее отвез шеф отдела дизайна. По дороге он говорил и говорил. Как-то незаметно стало ясно, что он признается в любви, которую он давно и безответно, чуть ли не с первой встречи, питает к Оксане.
«Старая песня», – подумала девушка. Возле дома дизайнер попытался ее обнять, но Оксана сослалась на усталость, желание спать и улепетнула в подъезд.
Шеф отдела дизайна сплюнул и нащупал в кармане сигареты.
– Хо-ро-ша, – по слогам сказал он и пошел к машине.
Павел любил театр. Он привлекал его и таинственностью старых кулис, полных пыли и воспоминаний, и неясной, словно электрической обстановкой в зрительном зале, готовом полыхнуть аплодисментами в любой момент. Нравились яркие костюмы актеров, ровный и успокаивающий свет массивных люстр, свисающих грузно, почти угрожающе. В холле, где собирались зрители перед тем, как пройти в зал, были мягкие диваны и ажурные колонны. Все здесь располагало к спокойствию.
И это летаргическое бдение так его расслабляло, что, бывало, и после третьего звонка Павел продолжал сидеть на одном из диванов, задумавшись, замечтавшись. Холл уже был пуст, и к нему подходила, мерно цокая каблуками, девушка в красном костюме и говорила:
– Проходите скорее, спектакль уже начался, где ваше место?
